2/2

Переделкино в народном сознании — литературный рай, пространство художественной автономии. Мне хотелось понять, на чем основана эта мифология. А книга Козновой именно об этом. Хронологически она охватывает 15 лет: основание городка, первые годы, большой террор, предвоенное время и войну. Я не стану пересказывать ее содержание, а, как всегда, сосредоточусь на том неочевидном, благодаря которому между мной и работой Козновой возникла эмоциональная связь.

Главным героем книги для меня стал советский драматург Александр Афиногенов, автор знаменитой пьесы «Страх» (1931), протагонист которой открыто заявляет, что 80% советских граждан живут в атмосфере постоянного, парализующего страха. Но текст пугает не столько описанием главной эмоции времени, сколько своим идеологически верным финалом.

Вера Афиногенова в революцию была абсолютно искренней, отношение к режиму — лояльным. Тем более горькой в этом контексте кажется ирония его судьбы. В 1937 Афиногенова исключили из партии и объявили «попутчиком врагов народа». Его пьесы запретили и почти год он прожил на своей даче в Переделкино в абсолютной изоляции. В ожидании ареста и расстрела. Это время подробно описано в его дневниках, чье содержание и интонации по какой-то причине болезненно отозвались во мне.

«Ужасно, совершив преступление, ждать, не раскроют ли тебя и как именно раскроют, в каком пределе? Но куда ужаснее, просто непереносимо, не совершив ничего, не зная за собой ничего дурного — все-таки ждать, что вот придут, обвинят в чем-то, признают виноватым… это психоз, знаю, но все же мучаюсь и тщетно сам на себя возвожу статьи обвинений…»

Думаю, дело в накопившейся усталости. Не только от отчужденного труда и фонового безденежья. Но и от перманентной тревоги, связанной с кризисом рациональности, характеризующем текущую историко-политическую ситуацию. В которой толком не знаешь, чего бояться. Поэтому, на всякий случай, боишься всего. Утром, днем и вечером. Но все это, конечно, в Москве. А в Ольгино можно, пускай ненадолго, но забыться. Относительно книги Козновой это мое «укрытие», которым было Переделкино для Афиногенова. Она пишет: «Городок писателей с его станцией, церковью (в ней не прекращались службы) и излучинами Сетуни становился точкой опоры» и буквально: «Александр Афиногенов “лечился” Переделкином».

Особенно запомнился эпизод, в котором Афиногенов описывает прогулку в тумане: «…чувствовал себя превосходно именно потому, что никого и ничего не было видно вокруг — я мог петь, размахивать руками, выделывать нелепые жесты, все тонуло в тумане, никому я не был виден». Это очень пугающий образ. Потому что условием человеческой свободы становится полная его невидимость. Или эскапизм.

Так, в изоляции Афиногенов взялся за составление карты античных богов, «ушел в синеву Эллады». Но этот уход был вынужденным. И не окончательным. Он лишь отвлекал от реальности, которая на уровне внутреннего ощущения автора имела фантастические очертания: «…я — умер, умер, умер… и теперь кто-то третий чертит эту карту и всматривается в осеннюю листву соседнего леса».

Фантастической была и дальнейшая судьба Афиногенова. В 1938 ему вернули партийный билет и восстановили в Союзе писателей. Но жизнь его уже «была закончена». Когда начинается война, в дневнике он пишет, что не переживет ее: «…уже усталым и больным подымался я после 1937 года — тогда именно и зрело во мне это равнодушие к собственной жизни, которое, знаю, кончится моей смертью, и смертью скорой».

29 октября 1941 Афиногенов пришел в ЦК, чтобы оформить документы на выезд из страны (его отправляли в Америку с агитационной миссией). Именно в этот момент в здание попала бомба, осколок который смертельно ранил драматурга.

В реальности, конечно, нет места, где можно от нее спрятаться. Но есть места, где можно ее выдерживать: много спать, гулять по лесу, собирать яблоки. Не бояться всего и сразу. Хотя бы день отдохнуть.