Занимаясь своим проектом, я изучал, как в прошлом распространялись сказочные сюжеты, книги, песни и вообще культурные формы. Истории шли вслед за людьми, люди — по торговым путям, на ярмарки, в крупные города, ремесленные и духовные центры, туда, где были деньги, работа, аудитория и постоянное движение. Вместе с товаром ехала книга, вместе с купцом — рассказ, вместе с паломником — легенда, вместе с исполнителем — песня или новый сюжет. Чем плотнее становилась такая сеть контактов, тем насыщеннее делалась культурная среда.
 
Причём высокая культура существовала внутри той же системы. Великие писатели, художники, композиторы и мыслители не появлялись из пустоты. Под ними всегда находился огромный слой ремесла, ученичества, любительского творчества, дешёвой литературы, народной песни, переписчиков, исполнителей, студентов, зрителей и слушателей. Высокая культура что-то забирала из низовой, низовая перерабатывала высокую. Те же европейские ваганты были возможны потому, что существовала широкая среда школ, студентов, клириков и мобильной образованной публики.
 
И вот эта картина почему-то напомнила мне недавно увиденный график распределения вычислительных мощностей по странам.
 
Наверное, потому что и здесь сразу видна концентрация. Раньше такими узлами были крупные торговые города, ремесленные центры, университеты, монастыри и дворы. Сегодня к ним добавились вычислительные мощности, дата-инфраструктура, технологические компании, капитал, исследовательские центры и специалисты.
 
Чем мощнее такой узел, тем больше он притягивает людей и ресурсов. Специалисты едут туда, где уже есть сильные компании и сложные задачи. Компании идут туда, где есть специалисты, инфраструктура и деньги. Деньги тянутся туда, где выше вероятность следующего технологического прорыва. И дальше процесс начинает поддерживать сам себя.
 
При этом технологии всё теснее связываются с национальной безопасностью, военной сферой и международной конкуренцией. Передовые разработки закрываются, цепочки поставок перестраиваются, государства стараются удерживать критические технологии внутри собственных контуров.
 
На экране всё это выглядит как стремительное развитие. Роботы, новые модели ИИ, автоматизированные производства, новые сервисы. Но технологии никогда не распределялись равномерно. Даже внутри самых развитых стран существуют зоны очень высокой концентрации и огромная периферия, которая в основном пользуется результатами работы этих центров, почти не участвуя в их создании.
 
Автоматизация при этом прежде всего забирает простые и массовые задачи. Компании всё меньше нужен начинающий специалист, если значительную часть его работы быстрее выполнит ИИ. То же происходит с низовым творческим производством: простые тексты, изображения, дизайн, монтаж, музыка всё чаще можно получать автоматически.
 
Формально возможностей становится больше. Один человек сегодня способен сделать то, для чего раньше требовалась небольшая команда. Но вместе с этим может сужаться сама человеческая среда, из которой раньше вырастали специалисты.
 
Джуниор становился специалистом потому, что сначала делал простую работу. Художник проходил через ученичество и тысячи посредственных рисунков. Писатель возникал внутри огромной среды чтения и письма. Инженер учился рядом с более опытным инженером на реальных задачах.
 
Если нижний этаж всё чаще передаётся машине, откуда через десять или двадцать лет возьмётся верхний?
 
К этому добавляется экономика. Автоматизация увеличивает производительность и позволяет выпускать больше товаров и услуг. По идее, облегчение производства должно вести к удешевлению. Но снижение себестоимости далеко не всегда превращается в такое же снижение конечной цены. Компании стараются удерживать доходность, дробят продукт на подписки и отдельные платные функции, строят закрытые экосистемы.
 
Если одновременно сокращается число хорошо оплачиваемых рабочих мест и сужается платёжеспособный спрос, производить можно всё больше, а реализовывать произведённое становится всё труднее.
 
И здесь концентрация может начать работать уже против самой себя.
 
Рост конфликтности и нестабильности делает часть регионов менее привлекательными для сложного производства и квалифицированных специалистов. Капитал, технологии, производство и образованные люди начинают перетекать туда, где сохраняются инфраструктура, безопасность, деньги и возможность работать. То есть наиболее устойчивые центры становятся ещё сильнее.
 
Но вместе с этим слабеют территории вокруг них. Где-то уходит производство, где-то деградирует инфраструктура, где-то уменьшается число квалифицированных работников, где-то падает платёжеспособность населения. И тогда постепенно сужается уже не только кадровая, но и экономическая среда, которая раньше питала сами центры.
 
Потому что технологический центр может сколько угодно наращивать производительность, но произведённое ещё нужно кому-то продать. Если вокруг всё меньше развитых рынков, всё меньше платёжеспособных потребителей и всё меньше регионов, способных включаться в сложные производственные цепочки, собственная мощность центра начинает упираться в недостаток внешней среды.
 
В этом смысле мне вспоминается «Город Эмбер». Там мэр умирающего подземного города просто собирает вокруг себя запасы и пытается переждать распад системы. Только город от этого разрушаться не перестаёт, а его убежище всё равно находится внутри того же города.
 
Вот и думаю теперь: не существует ли какого-то предела технологической концентрации?
 
До какого момента можно усиливать несколько сверхразвитых центров, автоматизировать низовые уровни труда, повышать порог входа в профессию, стягивать туда специалистов, капитал и производство, одновременно ослабляя среду, из которой эти центры получают людей, рынки и возможности дальнейшего роста?
 
Именно на этом стыке для меня начинается область настоящей неопределённости. До него ещё можно прослеживать тенденции: концентрацию, автоматизацию, сокращение кадровой базы, изменение спроса, переток технологий и капитала. Но что произойдёт, когда несколько таких процессов одновременно упрётся в определенный тупик?