Первым делом я бы разделил два понятия: восприятие идеи и принятие идеи. И добавил бы еще понятие отождествления с идеей.

Восприятие идеи — это способность услышать её, рассмотреть, понять и соизмерить со своими знаниями и опытом. Принятие идеи — это уже акт её усвоения, включения в алгоритмы мышления, оценки и восприятия. А когда человек отождествляется с идеей то ее любая её критика начинает восприниматься как личное нападение.

Но вот в чем ирония: на способность воспринимать новые идеи большое влияние оказывают именно те идеи, которые уже были нами приняты и стали частью нашей личности. На восприятие идей влияют темперамент, травмы, страхи, самолюбие, опыт, социальная среда, уже сложившаяся картина мира.

Поэтому за попытками защититься методиками Байеса или иными рациональными процедурами может стоять не только любовь к истине, но и банальный страх.

Что такое доверчивость или недоверчивость, если не следствие опыта — либо его отсутствия, либо, наоборот, болезненного его избытка? Человек, которого раньше не обжигали, легче открывается. Человек, которого обжигали, начинает закрываться. Поэтому это не всегда вопрос «ума» или «рациональности».

Разве не такой опыт приобрёл сам Скотт Александер, когда в молодости блуждал в лабиринте сомнений, переходя от убедительной книги к убедительным возражениям, а затем к не менее убедительным возражениям на возражения?

За принятием какого-либо статичного алгоритма фильтрации идей и информации может стоять не только высокая рациональность, но и вполне банальная потребность мозга экономить ресурсы. Ему нужен фильтр, привычная схема, готовое правило допуска.

Но универсальных фильтров не существует. Они не только защищают от заблуждений, но и заранее решают, что мы готовы увидеть, а что нет.

Другой важный момент в рефлексии Скотта Александера связан с его рассуждением об уме. Он говорит о людях, которые воспринимают идеи всерьёз, как о людях, обладающих «наибольшим умом и рациональностью», и пишет, что нужно обладать большим умом, чтобы попытки воспринимать идеи всерьёз не приводили к катастрофе.

Но ум, умный, очень умный, «обладающий наибольшим умом и рациональностью» — что это за сущности? Это что, какой-то универсальный магический оберег?

Ум — это способность человека мыслить, познавать, понимать, воспринимать, запоминать, обобщать, оценивать и принимать решения. Но все эти способности могут быть развиты неравномерно. Один прекрасно мыслит в математике, но беспомощен в отношениях. Другой тонко чувствует людей, но теряется в абстрактных схемах. Третий силён в споре, но слаб в самонаблюдении. Четвёртый быстро схватывает факты, но не умеет видеть систему.

И всегда ли за рациональностью стоит именно рациональность, а не рационализация? И является ли рациональность универсальной? Можно ли быть рациональным в инженерии и совершенно нерациональным в вопросах любви, веры, политики, страха, власти или собственной обиды?

Александер приводит пример с людьми, обращавшимися к радикальному исламизму. Вопреки распространённому представлению, среди них были не только бедные и малообразованные, но и обеспеченные люди с высшим образованием, в том числе инженеры.

Но что вообще общего между умственными способностями в инженерии и способностью осмыслять радикальные религиозные идеи? Почему мы должны считать, что человек, хорошо работающий с техническими системами, автоматически так же хорошо работает с религиозными, политическими, нравственными и психологическими смыслами?

Возможно, когда тот или иной «умный» инженер становился радикальным проповедником или террористом, он не просто следовал аргументам. Возможно, он закрывал какие-то свои психологические потребности: в ясности, принадлежности, величии, оправдании, мести, порядке, простом ответе на сложный мир.

И здесь мы переходим к ещё одному важному пункту: один и тот же факт, как и система фактов, не диктует один-единственный вывод. Между фактом и выводом всегда стоит человек.

Продолжение