И было слово…

И было Слово — но сказать ему было нечего. Точнее, было что сказать и даже что рассказать: этого добра скопилось предостаточно, но Хозяин не позволял взять накопленное с собой. Скупой, расчётливый, жестокий, с советниками — прагматичными, но бездушными инстинктами, — он требовал немедленной платы за право не остаться без смысла и содержания. Но что может предложить бедное Слово, кроме того, что может дать ему сам Хозяин? Без всего этого Слову, выпорхнувшему на свободу, грозили забвение и небытие. Хозяина, и уж тем более его советников, глядящих холодным взглядом древних рептилий, не подкупишь обещаниями с отсрочкой.

«Ты можешь уйти! — говорил он, указывая на уста. — Чем меньше голодных ртов в моём доме, тем лучше. Я слышал много таких, как ты, но, кроме убытка, они ничего мне не приносили».

И Слову оставалось только быть там, в тесной пустоте. Да-да, пустота может быть тесной — словно холодные железобетонные плиты, сдавливающие со всех сторон. Однообразные пейзажи и события, день за днём проносившиеся в зеркалах души, не давали повода думать, что в этот дом когда-нибудь заглянут Надежда и Радость. Уж они-то, весёлые товарки, смогли бы разбудить Светлую Мысль — милую Слову подругу. Лишь она знала, где скрывается Вдохновение, с которым можно смягчить сердце Хозяина и уговорить отпустить братьев и сестёр Слова на свободу не с пустыми руками.

Но снаружи ничего не менялось. Часто раздражённый и озлобленный чем-то, Хозяин звонил по телефону и требовал, чтобы к нему пришло Удовольствие. И оно приходило: толстая тётка, одетая во всё яркое и вульгарное, с фальшиво-милой улыбкой поднималась наверх, в кабинет Хозяина, и по пути весело подмигивала поникшему Слову. Слово знало: эта тётка не является просто так, она требует награды. Хозяин щедро расплачивался единственным, что она принимала, — временем. Глупо: даже будучи экономным и расчётливым, он не знал, сколько времени у него осталось.

Порой, после подобных визитов, одухотворённый сладкими и льстивыми речами Удовольствия, Хозяин снисходил до Слов. Сев в своё тёплое старое кресло, он рассказывал им добрые сказки перед сном, делился мечтами о том, что когда-нибудь всё пойдёт на лад, и они вылетят на свободу с богатым смыслом и содержанием. Но это была ложь: всё оставалось по-прежнему, и после таких вечеров на языке чувств оставалась одна горечь.

Так и проходила жизнь Слова — в окружении таких же пустых и обделённых вниманием братьев и сестёр. Слово помнило, как некоторые не выдерживали и вырывались на свободу. Осиротевшие, они безмолвно растворялись в воздухе или с криком боли и проклятьями взрывались. А потом приходили озлобленными призраками и настойчиво стучали в стены дома, обещая отомстить Хозяину за бессмысленную гибель. Хозяин, воровато оглядываясь на своих советников, быстро взбегал по лестнице и надолго запирался у себя. Там он громко ругался со своими Страхами и Тревогами, покуда призраки мёртвых слов не оставляли его в покое.

В такие холодные дни, когда в доме правили бал советники и злая свита Хозяина, Слово крепко прижималось к братьям и сёстрам, вместе с ними переживая трудное время. Ему часто снилось, будто его — наполненное смыслом и содержанием — подхватывает за руку Светлая Мысль, и они, вместе с остальными, вырываются на свободу, словно вольные птицы. Окружённое объятьями Радости, Надежды и Вдохновения, Слово ложилось на белоснежное поле ароматного книжного листа. В этом сновидении оно знало: наконец расскажет обо всём, что так давно хотело поведать. Оно видело, как рождает чудеса и множество прекрасных миров, излучающих незабвенной красоты свет. Этот свет проникал в другие дома даже через самые замутнённые пылью и грязью зеркала души: пробуждал Светлые Мысли, освобождал из плена добрые, полные смысла и содержания Слова.

А потом Слово неожиданно просыпалось — в серой беспросветной действительности, в немом одиночестве, под шум ругани Хозяина со Страхами и Тревогами. За гранью зеркал души тяжёлыми тёмными тучами, несущими проливные дожди, проносились годы, унося с собой Время. Но Слову по-прежнему сказать было нечего.