На определенном этапе своей жизни, из личного опыта и наблюдений за другими людьми, я все более явственно отмечаю для себя вот что: оскорбление и принижение своего врага — неважно, экзистенциального, идеологического или просто конкурента или оппонента — это определенный симптом бессилия перед ним. Когда у тебя нет силы просто дать в глаз, без всяких «яких», в конечном итоге у тебя остается только это — оскорбление и унижение. Я и за собой, разумеется, такое замечал, и для меня, раз уж я обязался быть честным с самим собой, признавать это было неприятно.

Я не бью и осторожничаю, потому что боюсь, или потому что могу быть неправым? Мой опыт говорит, что я достаточно часто просто боялся или бывал преждевременен в своих суждениях о том или ином человеке, поддаваясь общепринятой точке зрения тех, кто всегда говорит за спиной. То есть не имел своего твердого мнения или боялся его выразить, а тупо шел в локальном социальном тренде. А чтобы иметь возможность заявить публичное мнение, отличное от тренда, нужна смелость. Но равны ли оскорбления личному мнению — большой вопрос.

Чтобы добиться власти, нужно иметь некоторую смелость и наглость. Но если вы думаете, что те, кто пробился во власть — это как раз те, кто имеет абсолютную смелость, то это иллюзия. Они пробились туда, чтобы обзавестись средствами, которые способны обезопасить их реальные устремления и мнения, и даже там они не могут говорить о них честно. Поэтому говорят языком канцелярита, дипломатии и языком политики вообще. А мы отвечаем им эзоповым языком. В итоге выходит, что все участники дискурса априори друг другу не доверяют, презирают и боятся. Это инфернальное общество, дамы и господа, если говорить честно и без всяких толерантных увёрток.

В связи с этим возникает вопрос: за мной нет силы, потому что я не прав, или потому что я боюсь? Потому что за мной нет морально-этической или физической силы, или и того и другого? Когда нет последней, мы можем по инстинкту выживания прибегать к воззваниям к морали и кодексу этики. Но внутри, в реальности, остается факт бессилия установить свои собственные хотелки и желания вразрез всей этой этике — подобной международному праву, которое никто не соблюдает, но к которому взывают, когда игра идет не по твоим правилам. И вот это как раз самое печальное. В этом и кроется самый главный демон, который гарантирует, что вы станете очередным драконом, если вдруг случится чудо и вы его победите. Потому что власть тут же раздует и масштабирует все то, что вы на самом деле скрывали внутри себя.

И, наверное, тут я сломаю систему, сказав: власть — она не от Бога. Не от того Бога, в смысле которого мы рисуем себе любовь, добро и всё такое. От любого другого бога, но только не от того, кого мы привыкли ассоциировать с добром и любовью.

Если честно, для меня вообще удивительно, что у нас существуют такие понятия, как добро, любовь или честность. Это явная аномалия, раздражающая песчинка, которую мы обволакиваем перламутром социальных установок, правил и обычаев, чтобы она не раздражала, чтобы отделить эту аномалию от себя правилами, регламентами и законами. Мы просто начинаем действовать по закону, по правилам, но, по сути, остаемся напрочь инфернальными существами. Потому как очевидно: когда мы допускаем власть над собой или над кем-то, мы делаем это явно не потому, что желаем добра и любви, а потому что желаем обезопасить себя друг от друга.