ПРО "МОСКВУ-ПЕТУШКИ"

Невозможно прочитать «Москву - Петушки». То есть буквы-то, конечно, можно: глаза пока еще не отняли, слава тебе Господи. Можно даже страницу перевернуть дрожащей рукой, можно добраться до самого конца, где уже и Кремль, и темнота, и сапоги, и кровь на снегу. Но прочитать - нет.

Потому что всякий читатель начинает читать «Москву - Петушки» с одним тайным, постыдным и совершенно младенческим ожиданием: а вдруг доедет?

Ведь Веничка едет не просто так. Не за водкой же он едет, смешно даже объяснять такое взрослым людям. За водкой человек ездит в гастроном, а в Петушки ездят только за любовью. И не за той любовью, которой в кино целуются под музыку, а за другой - тихой, последней, почти загробной. Когда тебя еще не простили, но уже перестали судить.

Там ведь рыжая женщина.

Ах, Господи, эта рыжая женщина! Ведь у каждого она была. Или не была - что еще хуже. У одного - на втором курсе, у другого - в на фестивале, у третьего - вообще во сне после температуры тридцать девять и двух бутылок портвейна. И всю жизнь потом человек мотается по своим Курским вокзалам, делает вид, что ему нужны карьера, приличия, мировая история, а сам только и ждет, что однажды кто-нибудь скажет ему: «Ну что ж ты так долго? Я тебя здесь ждала».

Вот на это читатель и покупается.

Он ведь думает, что книга - это железная дорога. Что если сел в вагон, то обязаны довезти. Пусть с похмельем, пусть через станции с такими названиями, от которых тоска идет по позвоночнику, пусть через весь русский ад, где ангелы разговаривают как контролеры, а контролеры - как ангелы, но довезти обязаны.

А Ерофеев-то знал. Знал с самого начала, еще раньше Венички.

Никуда человека не довезут.

Потому что русский человек вообще устроен удивительно: ему непременно нужно существование Петушков, иначе он повесится в первый же вторник, - но доехать до Петушков ему совершенно противопоказано. Доедь он - и сейчас же начнется такая пустота, что никакой «Слезой комсомолки» не зальешь.

Поэтому Веничка и кружит. Поэтому путаются станции. Поэтому все время кто-то подсаживается, спорит, наливает, цитирует неизвестно что и неизвестно зачем. Мир всеми силами отвлекает человека от конечной станции. И правильно делает.

Потому что в ту секунду, когда Веничка действительно увидел бы свою рыжую женщину (по-настоящему, а не сквозь пары спирта и нежности) поэма бы кончилась. А русская поэма не может кончаться счастьем. У нас даже счастье звучит как отсрочка катастрофы.

Вот поэтому «Москва - Петушки» невозможно прочитать.

Ты доходишь до последней страницы -и вдруг понимаешь, что все это время ехал не Веничка, а ты сам. Что это тебя не пустили. Тебя высадили где-то между жизнью и Курским вокзалом. И рыжая женщина, может быть, действительно стояла там, в Петушках, поправляла волосы, смотрела на часы, ждала.

Но я опять не доехал.