♘︎' 𝐸𝑟𝑖𝑘 𝐿𝑎𝑛𝑠ℎ𝑒𝑟𝑟'

Из личных записей.
Без срока давности.

...🤩ажется я всё ещё жив?

🤩ложно сказать, способен ли я до сих пор радоваться подобного рода... новостям. Д_ыш-т ли во мне вообще память о том восторженном чувстве ликования, которое растекается по венам, когда понимаешь, что одержал верх в столь затяжной битве. Битве? Нет, я бы назвал свою жизнь бойней.
🤩ато с уверенностью могу заявить, что память о прошлом по прежнему преследует меня с усердием, какому мог бы позавидовать любой фанат современных героев, чьи лица когда-то заполонили обложки глянца, а теперь и баннеры цифры.
🤩а, те самые самодовольные лица лизоблюдов, готовых на всё ради славы и внимания к своим никчёмным страданиям. Возможно, у меня с ними слишком много общего.

🤩тоят ли эти строки того? Достойна ли обожженая по краям бумага: измятая, пожелтевшая от неумолимого влияния времени материя тех зверств, что я из раза в раз над ней совершаю? Есть ли во всем этом смысл, имеющий больший вес, нежели моё эгоистичное желание выговориться? Излить свою обугленную, покрытую толстым слоем ядерного пепла душу?
🤩ложно сказать наверняка.
🤩еня больше некому осудить. Таковы привелегии одиночества.

Из личных записей.
Без срока давности.

💭🤩н снова был здесь. Снова приходил. Стоял у порога, будто прося разрешения войти в крепость, которую я сам и возвел. В его глазах – не упрек, не гнев, нет, всё то же… проклятое всепрощение.

🤩арльз... Чарльз, который видел, как я навожу десятки, а то и сотни ракет на людские корабли. Тот, кто слышал, как данные нами когда-то клятвы буквально трещали по швам в злополучный день на Кубе. Божество, нашедшее в себе силы протянуть руку помощи даже после того, как моя эгоистичная ярость едва не сожгла саму его суть дотла.
🤩н прощал. Всегда. Как будто верил, что во мне все еще жив тот мальчишка, чью боль Ксавье когда-то разделил.

🤩 это… это невыносимо.

🤩го вера – ослепительнее всякой солнечной вспышки. Озарённый ею, я чувствую себя грязным, хотябы потому, что Чарльз верит не в того, кем я являюсь, а в призрак того, кем я мог бы стать. В тень возможностей, накрывшую нас с ним и утопившую сладкие воспоминания во тьме.
🤩н прощает мне даже то, что я сам никогда бы себе не смог, и всё это, воедино сплетаясь, превращает мою жизнь в изощрённую пытку.

🐇 ждал... Ждал, когда же он, наконец, увидит, когда поймет, что путь, который я избрал – не временное заблуждение, не мальчишеская спесь или изрядно затянувшийся кризис, нет... этот путь – сама суть моей природы.
🐇 предавал его доверие снова и снова. Разрушал замки, стены которых держались лишь на наивных надеждах, едким ядом, сочившимся сквозь строки собственных речей, свинцовыми пулями дрянных поступков... Я выбирал месть, предпочитая её его славным мечтам.

...🤩 все же он возвращался. С тем же светом в глазах. Шептал: «Еще не все потеряно, Эрик». Вот только Магнето я не доверял его миру; Не находил благодетелей в его вере в людей; Не понимал, что его способность простить – не слабость, а иная, куда более сложно устроенная сила, которую мне никогда не постичь.

...🤩арльз надеялся, что что-то изменится. Во мне.
🤩 я надеялся, что изменится он. Что он, наконец, увидит истину о мире: жестоком, грязном, омерзительно мире. И тогда мы снова будем едины.

🤩ы оба были слепы.💭

Из личных записей.
Без срока давности.

🤩 оставил его там. Бросил одного и бежал, как трусливый щенок, поджав уши. Бежал от него самого, от себя и того шума, что последовал за моими действиями. Я продолжал убеждать себя в том, что это было необходимо. В том, что Чарльз – лишь идиот, дурак, отказавшийся последовать за мной и моей высшей целью.
🤩от только дураком всегда был я сам.

𝐶ℎ𝑎𝑟𝑙𝑒𝑠 𝑋𝑎𝑣𝑖𝑒𝑟 ⇆︎ 𝐸𝑟𝑖𝑘 𝐿𝑒ℎ𝑛𝑠ℎ𝑒𝑟𝑟
𝘣𝘳𝘢𝘯𝘤𝘩...

🤩деальный, холодный декабрьский вечер.
🤩деальный – потому что воздух, пропахший счастьем и надеждами, кажется хрустальным, а снег, укрывший газон, похож на мягкое пуховое одеяло.
🤩олодный – потому что Эрик Ланшерр, стоя у большого окна в холле, чувствует это всем своим естеством. Он наблюдает за тем, как несколько старшеклассников, смеясь, водят хоровод вокруг огромной ели, чьи ветви теперь переплетены гирляндами из сотен крошечных холодных огней, но сам общего настроения разделить не может.

🤩з столовой доносятся запахи: имбирь, корица, печёные яблоки. И звуки – нестройный, но радостный хор детских голосов, разучивающих какую-то песню.
🤩арльз настаивает: «Им это нужно, Эрик. Напоминание о том, что даже в самое тёмное время года свет горит ярче, чем кажется». Магнето не спорит после того случая он не спорит с Ксавье никогда. Он просто отстранялся, чувствуя, как старые раны, связанные с любыми коллективными ритуалами, тихо ноют.

🤩го внимание привлекает движение у подножия лестницы: мальчик лет семи, новичок-телепат, чье имя Эрик не запомнил, с серьезным лицом, так до милого сосредоточенно строит что-то из дюжины толстых восковых свечей. Он расставляет их на низком столике не в ряд, а в форме сложной звезды.

«🤩то это?» – спрашивает Эрик, хотя прекрасно знает. Сам удивляется тому, как сдавленно и глухо звучит собственный голос.
🤩альчик вздрагивает, но не пугается на самом деле. Взгляд его остаётся спокоен, как у многих здесь, привыкших к необычному.

«🤩везда Давида, сэр, – ответил он. – Символ света Христова. Он поможет нам вспомнить о тех, кто забыт».

🤩рик смаргивает наваждение, женское лицо в воспоминаниях остаётся именно им - бледным миражем подходит ближе. Металл подсвечников поёт на одной тихой, ясной одному ему ноте, но это теперь не так важно.

«🤩оишься кого-то забыть?» – спросил он.
«🤩се боятся, – мальчишка улыбается так, что глаза у Эрика просто слепит. – Только каждый вспоминает по-своему».

🤩з гостиной донесся взрыв смеха, кто-то, кажется, поджег пудинг; Из другого крыла – тонкий перезвон колокольчиков, сопровождающий песню на иврите; Откуда-то сверху расплывается дурманящий запах ладана.

🤩 тут Эрик наконец чувствует это. Не металл, не страх, а тихое, упрямое горение. Десятки маленьких огней – не только этих мягких, восковых, но и тех, что теплились внутри каждого ребенка в этом странном, шумном, гостеприимном доме. Они искрили по-разному, разными цветами и на разные лады, но все они были направлены против одной и той же тьмы – той, что снаружи, и той, что иногда просачивается внутрь.

«🤩ни уже здесь, – тихо произнес Эрик, глядя на звезду из свечей. – те, кого мы однажды забыли».
🤩альчик смотрит непонятливо, склоняет на бок голову, как маленькая птичка.

«🤩от же они», – Ланшерр едва ощутимо касается лба, а после и груди, где-то в области сердца, его высокая фигура отражается в широких глазах ребенка, а свет, ими источаемый, отражается в глазах Магнето.

   🤩аншерр стал руками и ногами Ксавье, его защитником от назойливой жалости мира, связующим звеном для учеников, которые боялись подойти.
   «🤩н не сломан, – сказал он однажды Рэйвен, и его голос, обычно грохочущий и громогласный, теперь звучал тихо, хотя не менее твёрдо. – Он перестраивается, его новая структура будет крепче прежней, нам лишь нужно помочь ему заложить фундамент».

    🤩х философия неизбежно изменилась, сплавлась в нечто третье. Чарльз, познавший глубину человеческой жестокости и предательства, стал менее наивен, его вера, раньше не знающая границ, теперь приобрела стальную обивку из реализма.
   🤩рик же, ежедневно наблюдая титаническую борьбу духа с немощью плоти, понял, что истинная сила сокрыта не столько в умении согнуть металл, сколько в способности не сломаться под грузом вины. Он не отрёкся от своей правды, никогда бы не смог после всего пережитого, но она перестала быть единственной. Теперь он видел не только всю ту грязь, что люди повадились за собой оставлять, но и их способность к состраданию: в лице молодых мутантов, в лице самого Чарльза, простившего своего палача. Это не делало мир лучше в его глазах, но делало его сложнее. А сложного противника, как знал Ланшерр, нужно изучать, прежде чем призывать к бою.

🤩х школа стала иной. Не утопическим садом и не казармой будущих солдат, нет, крепостью другого рода – открытой, но неприступной, где учили не только контролировать силу, но и нести её бремя. Где Чарльз, парящий в кресле, схему которого Хэнк отточил до совершенства, учил видеть связи между умами, а Эрик – чувствовать структуры мира и его точки опоры. Они были двумя полюсами одной оси, вокруг которой вращался новый мир: милосердие, закалённое в страдании, и решимость, ограниченная ответственностью.

🤩ногда, тёмными ночами, в которые призраки прошлого навещали Чарльза, Эрик стоял в дверях, не входя, но и не покидая этой тонкой грани: безмолвно напоминая о том, что он здесь. Что они оба здесь.
🤩 в эти моменты он думал не о мести Шоу, не о войне, которую когда-нибудь, возможно, ещё придётся вести. Он думал о том влажном щелчке на песке и о тишине, что за ним последовала. Эта тишина так и не исчезла из их жизни, но теперь в ней клубился не ужас пустоты, а глубокий, сосредоточенный гул совместного бытия.

𝐶ℎ𝑎𝑟𝑙𝑒𝑠 𝑋𝑎𝑣𝑖𝑒𝑟 ⇆︎ 𝐸𝑟𝑖𝑘 𝐿𝑒ℎ𝑛𝑠ℎ𝑒𝑟𝑟
𝘣𝘳𝘢𝘯𝘤𝘩...

   🤩лем, искажённый, оплавленный в горниле его собственного отчаяния, упал на песок с глухим стуком, но Эрик не решился уничтожить его до конца. Просто отпустил, как отпускают что-то чужое, ненужное, слишком тяжёлое для рук, которые должны теперь нести совсем иную ношу.

   🤩менно поэтому, вместо того, чтобы отступить в тень, подготовиться к ужасам надвигающейся войны, Ланшерр остался на коленях. Остался, когда прибыли люди в униформе, когда осторожные но чужие. чужие, Эрик. куда больше достойные касаться этого тела руки укладывали Чарльза на носилки, а взгляды, полные страха и подозрения, впивались в его спину. Он встречал их с молчаливым терпением, не двигался с места ни на дюйм, стал неподвижным угрюмым стражем у изголовья им же собственноручно вырытой могилы. Никто не осмелился протестовать, не тогда, когда вокруг витал запах стали и непоколебимой решимости, которую источало принятое наконец решение.

   🤩ак начался их долгий путь из ада.. не в рай, нет, конечно, не туда. Для начала за грань, располагающуюся где-то между болью и надеждой.

   🤩ервые недели в особняке были похожи на странный, не описанный ни в одном известном людям мифе ритуал. Телепатическая тишина, непривычная и оглушающая, давила на Эрика почти физически. И, конечно, он справлялся, заставлял себя так думать, продолжал руководить поместьем и теми немногими мутантами, что остались в нём. Но этот... вакуум просто сводил его с ума. С самого первого часа от возвращения.

   🤩арой дней спустя  он начал ловить себя на том, что вполголоса комментирует свои действия, словно надеясь заполнить образовавшуюся пустоту, ту зияющую дыру, края которой всё продолжали расходиться и, кажется, воспалились.
   🤩 Чарльз… Чарльз был похож на прекрасный заброшенный собор: стены целы, витражи на месте, но внутри лишь холодное, гулкое эхо. Боль, страх и горькое разочарование в себе самом и других образовали вокруг его разума новые стены, постепенно превратившиеся в неприступную крепость. Ланшерру некого было в этом винить никто, кроме него самого, в этом повинен не был. Да и к слову бы обвинения точно не пришлись. Не тогда, когда он был вынужден учиться читать обычно такого сговорчивого и охочего до контакта человека по едва заметному напряжению мягких губ, по залёгшим под красивыми глазами теням, по ритму дыхания, который теперь был таким же до неправильного спокойным, как и сам Ксавье.

   🤩агнето – злодей и герой в одном лице, но в первую очередь простой человек – стал учеником в новой для него, жестокой науке. Науке терпения. Он приносил книги, которые профессор отказывался открывать, продолжал расставлять перед ним шахматы, делая ходы за обоих в тишине, что накрывала их саваном. Чёрт, даже научился готовить ужасный чай и безропотно выливал его, когда напиток в нетронутой чашке остывал.

   🤩 однажды, в один из тех серых дней, когда отчаяние в воздухе было гуще лондонского тумана, Эрик, убирая со стола, не сказал, а едва слышно выдохнул, глядя в окно: «Я ошибался, Чарльз. Когда говорил, что это конец. Ошибался. Прости».
   🤩н не ожидал ответа, не знал даже, для чего вообще всё это говорит, но когда повернулся, то увидел, как в синих глазах, потухших и устремлённых в пустоту, мелькнула едва уловимая искра – не былого тепла, но интереса. Скептичного, злого, живого.

   🤩то стало их первым мостом. Эрик, чья жизнь всегда была полем битвы, привыкал к постоянству, менялся, подстраивался под ритм того единственного, кто был этого достоин. И Чарльз, измученный, раздражённый, но не сломленный до конца, начал отвечать на вызов. Не сразу. Не каждый день. Но костёр в нём вновь разгорался. Тишина между ними постепенно растворялась. Она наполнялась напряжённой, почти осязаемой работой мысли, тихим гулом сосредоточенности, редкими, скупыми на слова, но не на смысл, диалогами.

🤍овый год – искусственно созданный людьми рубеж. Природа не знает календарей и дат, ей знакомы лишь циклы: упадок и возрождение, тьма и свет. Тем не менее, не могу упустить возможности поздравить тебя с последним оборотом колеса, готового вновь начать вращение.


🤍гонь – первое проявление магии. Он отделил нас от зверей, сделал сильнее и закалил. Он согрел и очистил, но сам по себе никогда не представлял что-то, кроме бедствия, которому суждено быть задушенным иным, превосходящим его по силе явлением. Искра требует контроля. Контроль требует воли.

🤍ы – пепелище. Безжизненный островок боли, уничтоженный в конце концов третьей силой. Но помни: твоя воля достаточно сильна, чтобы контролировать жар, исходящий от углей, скрытых под прахом былых надежд. И я надеюсь, однажды огонь в тебе вспыхнет вновь, чтобы продолжить неистовствовать, очищая мир вокруг.

🐇усть в наступающем цикле пламя в тебе горит лишь ярче, а стальной стержень, превращающий тебя из жертвы в охотника, крепчает.

🤍е, кто наблюдает из тени, знают: самый долгий час – это час перед рассветом. Но его конец неизбежен.

Из личных записей.
Без срока давности.

...🤩авно не открывал этот дневник. Кажется, со времён революции на Геноше? Чернила в нём выцвели, а бумага пропахла пылью и временем, которого у меня никогда не было в достатке. Но сегодня… сегодня я вновь почувствовал необходимость в словах. В инструменте, способном запечатлеть воспоминание.

🤩н пришел ко мне сам.

🤩е к Эрику Ланшерру – беспросветному тирану, не знающему сострадания террористу, «богопротивному мутанту». Он пришел к отцу. Питер. Мой сын.

🤩н стоял на пороге убежища – неловкий, словно подросток, хотя в его глазах читался возраст, которому позавидовал бы любой старик. Серебристый вихрь, в котором он явился, еще не совсем улегся вокруг него, и Максимофф смотрел на меня так... Спокойно? С любопытством, присущим неокрепшему щенку. С надеждой. Неуверенной. Выстраданной.

🤩ы говорили о пустяках. О погоде, которая в наши дни редко выдаётся постоянной. О том, как ему удалось найти меня. Питер смеялся, строил из себя шута, но я видел – сталь в нем закалена иным огнем. Угольным смогом тления и потерь.

🤩 в этом заключается наша связь, куда более прочная и глубокая, чем генетическая, её, в отличии от текущей по венам крови, разбавить водой не выйдет. Мы оба простые люди, израненные временем и несправедливостью мира. Только его ответ на боль иной. Он не возводит горы из металла, чтобы оградить себя от кошмаров прошлого, не пытается отвечать злом на зло. Питер выбирает быть мостом. Светом. Протянутой в трудный момент рукой. Абсолютная моя противоположность, но это заставляет меня дорожить им только больше.

🤩огда он уходил (он всегда куда-то спешит, как будто время и вправду может убежать), то обернулся и сказал: «Знаешь, иногда достаточно просто быть рядом. Не спасать мир или бороться за прова мутантов, понимаешь? Просто… быть».

🤩от он – вызов, ответ на который требует куда больших усилий, чем я мог бы приложить, используя одну только грубую силу. Семья без трона. Любовь без условий и громких слов.

🐇, тот, кто всю жизнь ковал щиты и мечи, сейчас чувствую себя безоружным, почти беспомощным. И это… невыносимо.

🤩н – не продолжение моего дела. Питер его опровержение, перерождение во что-то более прекрасное.

🤩ак мне его уберечь?

Из личных записей.
Без срока давности.

🤩не доводилось работать с разными людьми и воевать по разные стороны баррикады – так уж сложилась жизнь простого парня с номером вместо имени, которому не приходилось тешить себя наивными надеждами и мечтами о мире задолго до смерти матери. Но именно после встречи с ним я понял, что никогда не смогу отпустить ненависть к скоту, которое зовёт себя "человечеством".

🤩е знаю, как описать свои к нему чувства. С одной стороны – солдат. Настоящий. Выживший там, где сломались бы десятки. Дисциплина, выносливость, воля – все на уровне, до которого я сам не смогу добраться никогда. Он – оружие, и оружие превосходное. С другой – пустота в его глазах. Та, что заполняет души старых волков, повидавших слишком много. Он смотрит на мир, но видит поле боя. Потому что по другому его жить не научили.

🤩деальный инструмент в руках своих хозяев. Германия перемолола многих, но то, во что она превратила его... То, что люди сделали с таким же человеком, как и они сами. Не с мутантом, не с монстром и не с животным. Приводит меня в ужас до сих пор.

Из личных записей.
Без срока давности.

🤩н снова засветился в новостях. Старк. Открыл очередной из тех бесчисленных гуманитарных фондов, которые нескончаемым списком значатся в реестре его заслуг. Ослепил журналисток своей улыбкой, о чем-то иронично пошутил. Пресыщенный принц в броне из хрома и позолоты. Один только взгляд на него вызывает знакомую едкую горечь на корне языка. Мы стоим по разные стороны баррикады, которую он, вполне вероятно, даже не признаёт существующей. Творец оружия, желающий переродиться в Спасителя, и Спаситель, ставший Творцом.

🤩олгое время я полагал, что нас не связывает ничего. Даже металл в его руках играл иначе: послушные, холодные легионы в сравнении с моим живым, отзывающимся на боль и гнев братством, едва ли можно было назвать чем-то, кроме высокотехнологичных игрушек. Он предпочитает контроль, я - душу и живость стального гула. Казалось бы, полные противоположности...

...🤩о сегодня, наблюдая за тем, как этот гениальный ублюдок в очередной раз парирует обвинение о недостаточных мерах безопасности с той же небрежностью и театральностью, в какой Чарльз всегда уличал меня - я понял иное. Мы оба смотрим на мир, не видя городов, лиц и небоскрёбов. Мы видим углы. Потому что, несмотря на всю ту иронию, что источают написанные мной слова, самое большое между нами сходство стоит искать не в отношении к металлу, а в паранойе, не позволяющей повернуться спиной даже к стене безо всяких входов и выходов.

Из личных записей.
Без срока давности.

🤩егодня был один из тех редких дней, когда солнце не просто светит, а будто смеется, заливая золотом крыши и окна. И я, к своему удивлению, почувствовал, как что-то давлеющее надо мной – понемногу отпускает.

🤩еня радовали простые вещи. Не мысли о чем-то глобальном, что обычно вели за собой, нет. А то, что можно потрогать и почувствовать здесь, сейчас, просто протянув руку.

🤩 шел через парк и с удовольствием вдыхал резкий, чистый запах опавшей листвы, смешанный с дымком, тянущимся откуда-то издалека. Обращал своё внимание и на вид старого рабочего, кормящего с руки наглых воробьев, – его лицо было абсолютно спокойным и безмятежным. Он что-то нашёл, то равновесие, которое я ищу в книгах и так редко нахожу в жизни.

🤩ечером, разбирая книги, я нашел старую закладку – простую, из картона и прессованного под скотчем клевера. Я не помню, кто и когда мне её отдал, но в этом крылась какая-то тихая радость – прикоснуться к моменту из прошлого, который не оставил ничего, кроме этого маленького, почти стёршегося знака. Ни боли, ни тоски – только легкая тень улыбки и того, кем я был тогда.

🤩 сейчас, чувствуя под пальцами потеплевший уже металл перьевой ручки, я понимаю: меня радует не отсутствие боли. Меня радует то, что жизнь иногда позволяет забыть о её существовании. Позволяет быть просто человеком. На миг этого хватает, чтобы дышать полной грудью.

Зависла в сантиметрах от виска Магнето, дрожа, будто упершись в невидимую стену, абсолютно беспомощная.

Ланшерр медленно повернул голову. Не к стреле, а прямо на крышу, туда, где стоял Клинт, игнорируя пласты бетона и расстояние. Его лицо было спокойным, почти усталым. Он вынул правую руку из кармана, наверняка невозможно дорогого, вельветового пальто, и длинные изящные пальцы потянулись к стреле, косаясь ее острия с нежностью, какую мог бы проявить отец к запутавшемуся ребёнку.

Затем он отвел снаряд от себя. Медленно, едва ли отодвигая его на полметра. Эрик заставил усмешку, коснувшуюся его лица, исчезнуть, вновь возвращая свои мысли к стреле.

И развернул ее.

Сердце Клинта пропустило удар. Инстинктивно он дёрнулся в сторону, но тело не поспевало за мыслями. Собственное оружие рванулась к нему со скоростью вдвое большей, чем могло бы развить выпущенное им самим. Вихрем, с шумным, надоедливым гулом рассекая воздух, пронеслось в опасной близости. И остановилось вновь.

Боёк дрожал в миллиметре от его левого зрачка. И Клинт чувствовал, как холодок, идущий от полимерного наконечника, расплывается по всему его телу. Он не дышал. Не поглощённый страхом, нет, испугаться он бы не успел, даже если бы мог после стольких смертельно опасных миссий, скорее... Поддавшийся ступору.

Он видел, как на площади, далеко внизу Магнето снова спрятал руку в карман, перебрав перед этим озябшими пальцами в воздухе. Их взгляды пересеклись. Клинт ждал. Ждал легкого мысленного толчка, который вогнал бы стрелу прямо в его мозг. Ждал конца.

Но его не последовало.

Ланшерр лишь слегка кивнул. Непонятно кому. Может быть, ему, а может, вселенной. И развернулся, уходя, растворяясь в сумерках, оставляя после себя лишь давящее напряжение и звук глухого удара потерявшей всякую энергию стрелы о гранит.

В голове, оглушенной адреналиновым гулом, бился один-единственный вопрос, простой и бесконечно сложный одновременно: Почему?

Стрела лежала рядом. Клинт взял ее, перехватил в дрожащих от адреналина пальцах, поудобнее, повертел в руках. Легкая. Смертоносная. Неудачная. В ней все же оказались частицы металла.

И кто теперь под прицелом?

𝐸𝑟𝑖𝑘 𝐿𝑒ℎ𝑛𝑠ℎ𝑒𝑟𝑟 ⇆︎ 𝐶𝑙𝑖𝑛𝑡 𝐵𝑎𝑟𝑡𝑜𝑛
𝑠𝑖𝑔ℎ𝑡 ...

Город умирал безмолвно. Над промзонами висла тишина - густая, плотная, весомая. Такая, какую не решались нарушить ни сирены, ни пролетающие мимо птицы. Воздух почти звенел от напряжения. Клинт Бартон знал это чувство – предвкушение скорой смерти. Мир всегда замирал за мгновение до развержения бури.

Он стоял на холодной гранитной плите крыши, мягко обхватив очередной усовершенствованный лук. Его пальцы, защищённые кожей перчаток, скользили по тетиве так же невесомо, как колчан со стрелками оттягивал плечо. Современное чудо: углеволокно, кевлар, специальные термопластики. Всё, что могло бы заменить металл. «Он не почувствует их, пока не будет слишком поздно», — сказал Тони, но даже в его глазах читалась тень сомнения. Абсолютный нонсенс для такого эгоцентричного человека, как Старк. 

Магнето появился на пустынной площади внизу, как призрак, он, будто бестелесный фантом, просто взял и вышел из тени, разрезая своим присутствием пространство. Его плащ почти не колыхался на ветру, а лица не касались эмоции - не человек, нет, статуя. Подобно смертоносному ангелу, с которого нельзя свести взгляд, Эрик Леншерр шел неторопливо, осматривая поле будущей битвы, из которой он, почти наверняка, выйдет победителем. Его руки были спрятаны в карманах.

Клинт сделал несколько глубоких вздохов, замедлил дыхание и сосредоточился на цели. Его сердце стучало ровно, как маятник, приведённый в действие, отсчитывало секунды. Он выбрал одну из самых простых стрел с ударным зарядом – при контакте она должна была создать сферическую ударную волну, достаточно сильную и сконцентрированную, чтобы вырубить слона. Или мутанта. Он вложил ее в направляющую, услышал тихий, непривычной звук касания полимера о полимер. Ах да. Ни грамма стали.

«Ты на прицеле», – шептал он перед тем, как раздался едва слышный свист. Выстрел сопровождался лишь им и хлопком сжатого воздуха - это могло бы быть чем-то непоправимым, если бы Клинт думал, что Ланшерр мог бы услышать.

Стрела помчалась: невидимая, эфемерная, больше похожая на мираж для того, кто чувствовал вибрации каждой частицы металла в миле вокруг. Бартон уже готовился выпустить вторую, контрольную, когда увидел невозможное.

Она замерла.

💭💭Короткие, рубленые предложения. Развернутые мысли, часто обрывающиеся, так и не дописанные до конца, либо намеренно затёртые окончания.
💭💭Повторы и зачеркивания. Сомнения, поправки, самокритика прямо в тексте.
💭💭Резкие переходы. От наблюдения к самоанализу, от самоанализа к вспышке гнева.
💭💭Метафоры, множество метафор и взаимозамещающих фраз. Он пережил столькое и стольким не может поделиться, что наверняка пытался бы выразить это где-то между строк.
💭💭Имена. Эрик Ланшерр жил собой и своей местью, отрицая существование людей вокруг. Может он и пытается измениться, но видеть личность в ком-то, кроме близких, Эрик не готов, а значит, и по именам их называть не будет. Впрочем, вряд-ли ему легко даётся необходимость обличать свои ошибки, называя имена родных.

Из личных записей.
Без срока давности.

🤩егодня видел, как Чарльз разговаривал с кем-то в саду. Он смеялся, а его глаза сияли тем самым светом, который я когда-то видел направленным на себя. И в этот момент меня осенило с пугающей ясностью: я его потерял.

🤩з-за собственного, непробиваемого эгоизма. Я был похож на ребенка, который, получив в подарок драгоценность, не любовался ею, не ценил, не считал удачей, а лишь требовал подтверждения того, что она принадлежит именно ему, выглядит лучше, чем у других. Мои страхи, мои сомнения, мои муки ревности – я вываливал всё это на него, как будто у него не было своих тревог. Я требовал утешения, внимания, любви, но сам отдавал лишь смятение.

🤩 думал, что быть «глубоким» – значит копаться в себе и выставлять напоказ свои раны. А оказалось, что настоящая глубина – это умение видеть боль в глазах другого человека. Я был слеп. Я так боялся быть для него недостаточно хорошим, что стал для него просто невыносимым.

🤩рости, Чарли. Мне жаль, что я был всего лишь Эриком, вращающимся вокруг собственного ненасытного «Я». Теперь я это понял. Но, кажется, уже слишком поздно.

Платина

🤩латина – стабильная и никогда не тускнеющая.
🤩еппер – это «сплав», который выдерживает экстремальные температуры: аналог условий, которые прилагаются к жизни рядом с Тони Старком. И если Тони – это бунтарское золото, то Пеппер – платина: элегантная, исключительно ценная, умная и невероятно стабильная. Она не окисляется и не теряет своего блеска под давлением, будь то управление «Старк Индастриз» или сражение с врагами, окружившими её и её семью.
🤩е сила – внутренняя, моральная уравновешенность. Она – тот редкий и прочный элемент, который удерживает блестящий, но хаотичный мир Тони от распада.

Хром / Холодная оружейная сталь

🤩ромированная сталь и ржавчина.
🤩ионическая рука Барнса – это самый прямой символ. Она сделана из прочнейшего металла - вибраниума, несомненно при этом покрытого хромированной статью – блестящей и бездушной, как программа «Зимний Солдат».
🤩та рука – орудие убийства, металл, который был призван заменить его человечность. Но под этим холодным слоем скрывается Джеймс Бьюкенен Барнс, чья настоящая плоть и душа давно заржавели, покрылись немыми свидетельствами травм, промывки мозгов и боли. Его история – это борьба между блестящим, смертоносным инструментом и ржавеющей, но живой человеческой сущностью под ним.

И тогда память, этот безжалостный библиотекарь, знающий каждую буковку длинной, тяжёлой на подъём истории Эрика, предъявил ему не старую выцветшую страницу, строки на которой напоминали о пыли и пепле, что почти наверняка забивали в те времена верхние дыхательные пути и покрывало тонкие стенки фасций, мягкую ткань лёгких, воспалённые бронхи... Нет, вовсе не эту потрёпанную жизнью страницу, наоборот: новенькую, всё ещё пахнущую печатью и блестящую глянцем. Первый день в особняке. Глаза в глаза, прямо как сейчас, они смотрели друг на друга, и Чарльз обещал ему лучшую жизнь. Обещал мир, в котором они вместе могли бы подарить детям, потерянным и жаждущим любви, компании таких же, как они, мутантам дом, надежду, будущее. Тогда Ланшерр лишь усмехнулся, мягко потрепал Ксавье за плече, дивясь его наивности и слепой вере в то, что они одно целое, две стороны одной монеты. Сейчас он почти мечтал о том, чтобы все те слова оказались правдой, что ещё не упустил свой шанс, а монета не была испорчена кровью, что он пролил мгновение назад.

Потом Эрик услышал стон. Тихий, надрывный, полный боли и невыплаканного горя. Звук, знаменующий попытки сознания нащупать потерянную связь с частью самого себя и их неминуемое поражение. И в этом звуке звенела такая тоска, такая бездна обречённости, что вся его ярость, ещё минуту назад кажущаяся оправданием для всего на свете, вдруг испарилась, оставив после себя лишь горький, едкий осадок из стыда и вины. Ланшерр мстил, гонясь за призраками прошлого, но упускал при этом ангелов настоящего, так отчаянно борющихся за его пропавшую душу. Обрекал их старания на провал своими собственными руками, своим фанатмзмом, своей слепой верой в то, что только сила и жестокость могут быть ответом на жестокость мира. Он выжег дотла тот единственный островок искренности, что был в его жизни.

Чарльз всегда был для него чем-то большим, не простым человеком, боги, нет! Он был маяком, освещающим самые тёмные ночи, якорем, позволяющим оставаться на месте даже тогда, когда течение несёт прочь, шепотом о прощении, раздающиеся в голове в моменты, когда вся его сущность кричала о возмездии. Он был его благодетелем, свидетелем его ошибок и ангелоподобным другом. Другом? Да, пожалуй, им. Кому ещё, как не другу, Эрик мог предоложить не братство, не защиту, не верность, а пулю? Кому ещё, как не самым близким, так любил вредить Ланшерр?

Поднимая с песка алый шлем, он понимал – это не символ мощи, а признание капитуляции. Метал под властью его воли ссинался, превращаясь в уродливый хлам.

𝐶ℎ𝑎𝑟𝑙𝑒𝑠 𝑋𝑎𝑣𝑖𝑒𝑟 ⇆︎ 𝐸𝑟𝑖𝑘 𝐿𝑒ℎ𝑛𝑠ℎ𝑒𝑟𝑟
𝘣𝘳𝘢𝘯𝘤𝘩...

От этого звука кровь, бегущая по напряжённым сосудам, стыла, а сердце, едва наполнившееся поразительным чувством свободы, замирало, зажатое в стальных тисках ужаса и малодушно прячущегося на дне серых глаз стыда. Он не был так же громок, как звон сминающегося под влиянием воли Магнето металла, не был так же оглушителен, как взрывы дюжин ракет, грохочущих где-то над их головами. Но, если говорить совсем уж честно, эта ласковая тишина ни капли не умоляла происходящего вокруг кошмара. И Эрику казалось, что влажный щелчок, сопровождающийся хрустом межпозвоночных дисков, был способен обрушить на него небо так же легко, как жемчужные звёздочки-слёзы срывались из поднебесно голубых глаз, остановившихся на нём самом.

Ланшерр видел это падение так чётко, будто время на мгновенье замедлилось или остановилось вовсе. Чарльз, словно одна из тех звёзд, что поселились в глубине его прекрасных глаз, рухнул на светлый песок. Лишенное природной грации тело оседало тряпичной куклой, поднимало облако пыли и вяло трепыхалось в разливающемся по округе озере боли. И было в этой неестественно мягкой податливости что-то чудовищно неправильное, практически противоречащее законам природы, насильно заставляющее Эрика отвлечься от мыслей о Шоу, о мести и об этой треклятой войне.

Впрочем, отвлечься от боли, что заполнила собой всё пространство, что волнами разошлась по пляжу, ударяясь о его разум, пенясь под силой столкновение с препятствием, так и не вышло. Мгновение назад она пронизывала тело, заставляла время для Эрика замирать, а нервные окончания гореть от фантомного ранения, что Чарльз проецировал, не сумев вовремя себя остановить. Память об этом чувстве, вслед за которым последовала оглушающая тишина, не отпустит его уже никогда. Как и всепоглощающий страх, вызванный этой самой тишиной. Потому что, если едва уловимый гул чужого сознания на периферии собственного, ставший таким привычным за последнее время, исчез, то что было с его источником?

Песок показался Эрику толчёным стеклом, когда он нырнул ниже, упал, упираясь в него коленями, склоняясь над телом единственного... друга. Во взгляде которого, вопреки всему, не было ни капли осуждения. Лишь шок, почти детское, наивное непонимание и надежда, надежда на то, что всё это лишь кошмарный сон. Но Ланшерр, к своему сожалению, не был в силах его разбудить или обратить время, как назло побежавшее теперь в трое быстрее, в спять. И это ранило больше всего. Потому что Чарльз сделал для него всё и продолжал делать даже сейчас. А он был не способен ничего дать в ответ. И он ждал гнева.

Эрик ждал, что его оттолкнут, почти надеялся на то, что телепатический щит, столько лет защищающий хозяина от жестокости внешнего мира, обрушится на него залпом сотен ракет, что он сам рассчитывал сбросить прямиком на тех, кого Ксавье защищал наравне с самим собой и Магнето, в котором продолжал видеть равного, а не врага. Чтож, профессор... Кажется, вы вновь ошиблись в выборе союзника, как бы прискорбно это не звучало. И звучало это действительно прискорбно настолько, что Эрику приходилось беспомощно хвататься за плечи застывшего и ставшего так похожим на одну из тех древних статуй времён Ренессанса Чарльза, чтобы скрыть дрожь в руках. Потому что он не был готов к этому. Его душа, закалённая в горниле Освенцима, давно привыкла к боли, к ненависти и многим другим разрушающим чувствам, она питалась ими, но... К тишине? Нет, к ней Ланшерр не привыкнет никогда. Уж точно не теперь, во времена, когда познал единство с мыслями Чарльза. Не теперь, когда эта немыслимая способность его глупого Чарли прощать даже самые страшные и непоправимые грехи.... Чёрт, это было сродни пытке. Это обнажало, потрошило гнилую суть, выворачиволо наизнанку всю убогость его философии и нищету внутреннего мира.