И тогда память, этот безжалостный библиотекарь, знающий каждую буковку длинной, тяжёлой на подъём истории Эрика, предъявил ему не старую выцветшую страницу, строки на которой напоминали о пыли и пепле, что почти наверняка забивали в те времена верхние дыхательные пути и покрывало тонкие стенки фасций, мягкую ткань лёгких, воспалённые бронхи... Нет, вовсе не эту потрёпанную жизнью страницу, наоборот: новенькую, всё ещё пахнущую печатью и блестящую глянцем. Первый день в особняке. Глаза в глаза, прямо как сейчас, они смотрели друг на друга, и Чарльз обещал ему лучшую жизнь. Обещал мир, в котором они вместе могли бы подарить детям, потерянным и жаждущим любви, компании таких же, как они, мутантам дом, надежду, будущее. Тогда Ланшерр лишь усмехнулся, мягко потрепал Ксавье за плече, дивясь его наивности и слепой вере в то, что они одно целое, две стороны одной монеты. Сейчас он почти мечтал о том, чтобы все те слова оказались правдой, что ещё не упустил свой шанс, а монета не была испорчена кровью, что он пролил мгновение назад.
Потом Эрик услышал стон. Тихий, надрывный, полный боли и невыплаканного горя. Звук, знаменующий попытки сознания нащупать потерянную связь с частью самого себя и их неминуемое поражение. И в этом звуке звенела такая тоска, такая бездна обречённости, что вся его ярость, ещё минуту назад кажущаяся оправданием для всего на свете, вдруг испарилась, оставив после себя лишь горький, едкий осадок из стыда и вины. Ланшерр мстил, гонясь за призраками прошлого, но упускал при этом ангелов настоящего, так отчаянно борющихся за его пропавшую душу. Обрекал их старания на провал своими собственными руками, своим фанатмзмом, своей слепой верой в то, что только сила и жестокость могут быть ответом на жестокость мира. Он выжег дотла тот единственный островок искренности, что был в его жизни.
Чарльз всегда был для него чем-то большим, не простым человеком, боги, нет! Он был маяком, освещающим самые тёмные ночи, якорем, позволяющим оставаться на месте даже тогда, когда течение несёт прочь, шепотом о прощении, раздающиеся в голове в моменты, когда вся его сущность кричала о возмездии. Он был его благодетелем, свидетелем его ошибок и ангелоподобным другом. Другом? Да, пожалуй, им. Кому ещё, как не другу, Эрик мог предоложить не братство, не защиту, не верность, а пулю? Кому ещё, как не самым близким, так любил вредить Ланшерр?
Поднимая с песка алый шлем, он понимал – это не символ мощи, а признание капитуляции. Метал под властью его воли ссинался, превращаясь в уродливый хлам.
#𝑝𝑜𝑠𝑡
𝑚𝑒 | 𝑑𝑖𝑎𝑟𝑦