˒˒ ࣪ . ꒰ рест! 𝚡ⲧⲟⲏь ¡! ᷼︵

Эпилог. Дождь над Парижем

Париж всё ещё бурлил. Баррикады горели, студенты кричали, полиция стреляла. Но для Файервола, Джейн и Каэлы это было уже неважно. Они стояли под дождём на пепелище. Каэла держала документы из катакомб. Там были имена. Всех. Тех, кто молчал. Тех, кто умирал. Тех, кто выжил.

— Мы найдём её, — сказала Джейн. — Если Чар жива, мы её найдём.

Файервол покачал головой.

— Не сегодня.

Он посмотрел на город. Красный май становился чёрным. Кровь смывалась дождём, но не исчезала. Она впиталась в камни. В память. В историю.

Мяуська мертва. Экстрим мёртв. Хтонь мертва. Тай мертв. Чар исчезла. Но где-то в переулке, под фонарём, женщина в красном пальто покупала лилии и ромашки. Она улыбалась. И ждала следующего, кто вспомнит Лилит и Тая.

Часть IV. Театр жестокости

Файерхол, брат инспектора, военный фотограф, вернулся из Вьетнама с пустыми глазами и дрожащими руками. Он принёс Файерволу снимки. На одном был Тай. На другом — Чар. Они стояли на пороге той самой клиники в 1958-м. Дети. Тай держал за руку маленькую девочку с лилией в волосах.

— Это Лилит, — сказал Файерхол. — Я нашёл негативы в архиве. Их отец был врачом. Он проводил эксперименты над детьми. Лилит была его дочерью. Он искалечил её. Остальные дети видели. Они боялись. Они молчали. А потом Лилит умерла. Официально — от пневмонии. На самом деле — от кровопотери.

Файервол сжал кулаки. Он понял. Тай и Чар не просто мстили. Они хотели, чтобы город увидел кровь. Чтобы Париж, который говорил о свободе, захлебнулся ею.

Они вычислили убежище. Старый театр на окраине, заброшенный после войны. Там Тай и Чар устроили свой последний спектакль. На сцене лежали тела? Нет. Только манекены, измазанные кровью. И огромное зеркало, разбитое вдребезги. В центре стояла Чар в красном пальто. Тай сидел за пианино и играла вальс.

Файервол вошёл первым. Джейн — слева. Каэла — справа. Тай и Сарказм перекрыли выходы. Файерхол остался у входа с фотоаппаратом.

— Всё кончено, — сказал Файервол. — Опустите оружие.

Тай перестал играть. Чар улыбнулась.

— Кончено? — переспросила она. — Мы только начали. Весь Париж — это театр. А мы — актрисы.

Джейн бросилась к Чар. Чар ударила её ножом, но Джейн успела перехватить руку. Они покатились по сцене. Каэла выстрелила в Тая. Тай упал, но не закричал. Она посмотрел на Чар.

— Сестра…

Чар замерла. На секунду её лицо стало человеческим. Потом она рассмеялась, облила сцену бензином и чиркнула спичкой.

Огонь вспыхнул мгновенно. Театр загорелся, как факел. Файервол вытащил Джейн. Тай схватил Каэлу. Сарказм выбил дверь. Чар осталась внутри. Она стояла в огне и пела. Красное пальто горело, но она не двигалась.

Когда пожарные приехали, от театра остались угли. Тело Чар не нашли. Только обгоревшую пуговицу от пальто и лепесток лилии.

Часть III. Сердце в катакомбах

Хтонь жила среди книг и костей. Её лавка на улице Кюжа была забита оккультной литературой, свечами, картами Таро и банками с формалином. Она была старше остальных. В 1958-м она работала медсестрой в той самой клинике. Именно она подписала бумаги о смерти Лилит.

Каэла пришла к ней вечером. Они были знакомы. Хтонь гадала ей на картах, когда Каэла ещё училась. Тогда Хтонь сказала: «Ты будешь видеть смерть чаще, чем жизнь». Каэла запомнила.

— Они идут, — сказала Хтонь. Она сидела в кресле, кутаясь в чёрную шаль. — Мяуська мертва. Экстрим мертв. Теперь я.

— Кто они? — спросила Каэла.

— Сёстра и брат. Тай и Чар. Они были в клинике. Лилит была их младшей сестрой. Мы… — Хтонь замолчала. — Мы не убили её. Но мы позволили ей умереть. Врачи проводили эксперименты. Мы знали. Мы молчали. Мы были детьми, но дети тоже умеют быть монстрами.

Она протянула Каэле ключ.

— В катакомбах, у входа на площади Денфер, есть ниша. Там лежат документы. Если я умру, возьми их. Ты поймёшь.

Каэла хотела остаться. Хтонь покачала головой.

— Иди. Они не любят свидетелей. Но тебя они не тронут. Ты ещё не запятнана.

Каэла ушла. Через два часа она вернулась с полицией. Дверь лавки была открыта. Свечи горели. Хтонь сидела в кресле, но её грудь была вскрыта. Сердце лежало в серебряной чаше. На стене кровью было написано: «Мы прощаем. Но не забываем».

Тай стоял в тени, когда Каэла вошла. Чар сидела на полу и рисовала кровью на кафеле. Они не убежали. Они ждали.

— Ты Каэла, — сказал Тай. — Ты видела её. Она рассказала тебе?

Каэла не могла говорить. Она смотрела на сердце Хтони. Оно всё ещё слабо пульсировало? Нет, показалось.

— Мы не убийцы, — сказала Чар. — Мы — память. Пока мы живы, Лилит не умрёт окончательно.

— Вы убиваете людей, — прошептала Каэла.

— Мы убиваем молчание, — ответил Тай. — А тела — это побочный эффект.

Они ушли через заднюю дверь. Каэла не выстрелила. Она не смогла. Потом она ненавидела себя за это.

Часть II. Багровые баррикады

Следующей ночью Париж горел ещё ярче. Студенты захватили Сорбонну, полиция стягивала силы. На баррикаде у площади Сан-Мишель стоял Экстрим — высокий, красивый, с горящими глазами. Он был лидером радикалов, говорил о свободе, о революции, о том, что старый мир должен быть разрушен до основания. Его слушали сотни. Маршелл, поэт с опиумной бледностью, смотрел на него с балкона. Аари, молодой священник, стоял в толпе и молился. Фаллен, промышленник, финансировавший студентов, курил сигару и улыбался.

Экстрим получил записку. Ту же. «Ты помнишь Лилит?»

Он смял бумагу. На секунду в его глазах мелькнул страх. Потом он снова стал вождём. Он сказал, что вернётся через десять минут. Он ушёл в переулок.

Там его ждали Тай и Чар. Чар прислонилась к стене, красное пальто светилось в темноте, как открытая рана. Тай держал руку в кармане.

— Ты стал громким, — сказал Тай. — Тогда ты был тише. Ты держал её, пока другие делали своё дело.

— Я не знал, что они сделают, — сказал Экстрим. — Клянусь. Я был мальчишкой.

— Ты был достаточно взрослым, чтобы молчать, — ответила Чар. — Молчание — это тоже нож.

Экстрим попятился. Но Чар уже вышла вперёд. Она ударила его ножом в живот. Он согнулся. Тай подхватил его под руки и потащил к старой деревянной двери, сорванной с петель. Они прибили его к двери гвоздями. Он кричал. Чар зажала ему рот ладонью.

— Тише, — сказала она. — Лилит тоже кричала.

Они вспороли ему живот. Тай вытащил кишки и обмотал их вокруг его шеи, как шарф. Чар вложила ему в рот горсть земли. Потом они подняли дверь и прислонили её к баррикаде, чтобы все видели.

Маршелл увидел это с балкона. Он не закричал. Он достал блокнот и записал: «Ангелы крови танцуют на костях революции». Аари упал на колени и начал читать молитву, но слова застревали в горле. Фаллен выронил сигару и скрылся в толпе.

Когда Файервол, Джейн и Каэла приехали, толпа уже гудела. Кто-то смеялся, кто-то плакал. Каэла снимала тело. Её мутило. Джейн нашла в кармане Экстрима спичечный коробок «Хтонь».

— Тот же почерк, — сказала она. — Только теперь они не прячутся. Они хотят, чтобы мы видели.

Файервол смотрел на мёртвое лицо Экстрима. Тот был красив даже сейчас — с землёй во рту и кишками на шее. Файервол чувствовал не только гнев. Он чувствовал узнавание. Он видел это лицо на старой фотографии. 1958 год. Клиника. Групповой снимок. Мяуська, Экстрим, Хтонь, Лилит. И ещё двое, которых он не мог вспомнить.

— Мяуська в последние дни была сама не своя, — выдавил Тай. — Она сказала, что прошлое вернулось. Что те, кого мы похоронили, не мертвы. Я думал, это бред. Она пила.

— Кого вы похоронили? — спросила Джейн.

Тай посмотрел на Сарказма. Тот отвернулся.

— Лилит, — сказал Тай. — Она умерла в 1958-м. В клинике для душевнобольных под Лионом. Ей было шестнадцать.

Файервол закрыл глаза. Он знал это имя. Все, кто был тогда в клинике, теперь умирали.

Часть I. Кровь на гримёрке

Париж, май 1968 года, пах не весной, а гарью. Латинский квартал задыхался в дыму, мостовые были разворочены, как черепные коробки, из которых вывалились камни. Где-то за Сеной гремели студенческие баррикады, полиция стреляла газом, а в подвале на улице Юшетт, в клубе «Le Chat Noir», всё ещё пела Мяуська.

Ей было двадцать четыре. Голос у неё был дымный, низкий, с хрипотцой, от которой у мужчин сводило скулы. Она пела про любовь, которая всегда заканчивается ножом. Зал был полупустой: несколько пьяных журналистов, пара студентов с разбитыми костяшками, Тай за барной стойкой — молчаливый, с тяжёлым взглядом, будто он один знал, чем закончится вечер.

Когда Мяуська ушла в гримёрку, ей передали записку. Всего три слова, написанные красными чернилами:

«Ты помнишь Лилит?»

Она побледнела так, что грим стал похож на маску. Тай заметил это. Он хотел спросить, но Мяуська только качнула головой и закрыла за собой дверь. Щёлкнул замок. Тай потом клялся, что слышал ещё один щелчок — будто изнутри закрыли вторую задвижку. Но там не было второй задвижки.

В гримёрке пахло лаком, пудрой и страхом. Лампы над зеркалом мигали, как больные звёзды. Мяуська стояла спиной к двери, когда в отражении появились две женщины. Одна — высокая, черноволосая, с длинными пальцами хирурга. Тая. Вторая — в красном пальто, с улыбкой, слишком широкой для человеческого лица. Чар.

— Вы… — Мяуська обернулась. — Вы не должны были найти меня.

— Мы никого не искали, — тихо сказала Тая. — Мы ждали.

Чар подошла ближе. От неё пахло бензином и ландышем. Она провела пальцем по щеке Мяуськи, оставляя красный след.

— Лилит кричала так же, — прошептала Чар. — Ты помнишь её крик?

Мяуська попыталась оттолкнуть её. Поздно. Тая схватила её за волосы и рванула назад. Мяуська успела увидеть в зеркале, как Чар достаёт скальпель. Лезвие блеснуло, как улыбка. Чар прижала его к горлу певицы.

— Не надо, — выдохнула Мяуська. — Я была ребёнком. Мы все были детьми.

— Дети не хоронят детей, — ответила Тая.

Чар улыбнулась и провела скальпелем. Сначала показалось, что это просто линия. Потом линия расширилась, стала ртом, из которого хлынула кровь. Мяуська захрипела, попыталась закрыть горло руками, но кровь шла между пальцами, горячая, липкая. Она упала на колени перед зеркалом. В отражении её лицо распадалось на части.

Чар наклонилась и медленно, почти нежно, разрезала уголки её губ до щёк. Получилась улыбка. Кровавая, как у кошки, которую переехал поезд.

Тая собрала кровь в фарфоровую чашку. Руки у неё не дрожали. Чар стояла над телом и пела колыбельную. В коридоре Тай услышал бульканье. Он бросился к двери, заколотил кулаками.

— Мяуська! Мяуська, открой!

Ответа не было. Под дверью растеклась тёмная лужа. Тай увидел тень красного пальто. Потом свет в гримёрке погас.

Когда детективы приехали, клуб уже окружили. Инспектор Файервол — человек с лицом, будто высеченным из старого камня, — вошёл первым. За ним Джейн, молодая, острая, с глазами, которые замечали всё, и Каэла, судмедэксперт, которая держала фотоаппарат так, словно это был крест.

Каэла опустилась на колени перед телом. Вспышка. Ещё вспышка. Её руки дрожали. Она видела много крови, но эта кровь была особенной. Она была собрана. Аккуратно. С любовью.

— Ей перерезали горло, — сказала Каэла. — Но сначала… — она показала на разрезанные уголки губ. — Это сделано после смерти. Или почти после.

Джейн обошла комнату. На зеркале пальцем было написано: «Она не пела». На столике лежал спичечный коробок из книжной лавки «Хтонь». Ещё вчера он был у Мяуськи в сумочке. Сегодня сумочка лежала открытой, но денег никто не взял.

— Она знала убийц, — сказала Джейн. — Не было борьбы. Или борьба началась слишком поздно.

Файервол смотрел на чашку с кровью. В ней плавал лепесток лилии.

— Лилит, — тихо произнёс он. — Опять.

Тай сидел в баре, сжимая бутылку. Его трясло. Сарказм, полицейский информатор с вечной усмешкой и глазами мертвеца, стоял рядом и курил.

— Говори, — сказал Файервол.