Часть I. Кровь на гримёрке

Париж, май 1968 года, пах не весной, а гарью. Латинский квартал задыхался в дыму, мостовые были разворочены, как черепные коробки, из которых вывалились камни. Где-то за Сеной гремели студенческие баррикады, полиция стреляла газом, а в подвале на улице Юшетт, в клубе «Le Chat Noir», всё ещё пела Мяуська.

Ей было двадцать четыре. Голос у неё был дымный, низкий, с хрипотцой, от которой у мужчин сводило скулы. Она пела про любовь, которая всегда заканчивается ножом. Зал был полупустой: несколько пьяных журналистов, пара студентов с разбитыми костяшками, Тай за барной стойкой — молчаливый, с тяжёлым взглядом, будто он один знал, чем закончится вечер.

Когда Мяуська ушла в гримёрку, ей передали записку. Всего три слова, написанные красными чернилами:

«Ты помнишь Лилит?»

Она побледнела так, что грим стал похож на маску. Тай заметил это. Он хотел спросить, но Мяуська только качнула головой и закрыла за собой дверь. Щёлкнул замок. Тай потом клялся, что слышал ещё один щелчок — будто изнутри закрыли вторую задвижку. Но там не было второй задвижки.

В гримёрке пахло лаком, пудрой и страхом. Лампы над зеркалом мигали, как больные звёзды. Мяуська стояла спиной к двери, когда в отражении появились две женщины. Одна — высокая, черноволосая, с длинными пальцами хирурга. Тая. Вторая — в красном пальто, с улыбкой, слишком широкой для человеческого лица. Чар.

— Вы… — Мяуська обернулась. — Вы не должны были найти меня.

— Мы никого не искали, — тихо сказала Тая. — Мы ждали.

Чар подошла ближе. От неё пахло бензином и ландышем. Она провела пальцем по щеке Мяуськи, оставляя красный след.

— Лилит кричала так же, — прошептала Чар. — Ты помнишь её крик?

Мяуська попыталась оттолкнуть её. Поздно. Тая схватила её за волосы и рванула назад. Мяуська успела увидеть в зеркале, как Чар достаёт скальпель. Лезвие блеснуло, как улыбка. Чар прижала его к горлу певицы.

— Не надо, — выдохнула Мяуська. — Я была ребёнком. Мы все были детьми.

— Дети не хоронят детей, — ответила Тая.

Чар улыбнулась и провела скальпелем. Сначала показалось, что это просто линия. Потом линия расширилась, стала ртом, из которого хлынула кровь. Мяуська захрипела, попыталась закрыть горло руками, но кровь шла между пальцами, горячая, липкая. Она упала на колени перед зеркалом. В отражении её лицо распадалось на части.

Чар наклонилась и медленно, почти нежно, разрезала уголки её губ до щёк. Получилась улыбка. Кровавая, как у кошки, которую переехал поезд.

Тая собрала кровь в фарфоровую чашку. Руки у неё не дрожали. Чар стояла над телом и пела колыбельную. В коридоре Тай услышал бульканье. Он бросился к двери, заколотил кулаками.

— Мяуська! Мяуська, открой!

Ответа не было. Под дверью растеклась тёмная лужа. Тай увидел тень красного пальто. Потом свет в гримёрке погас.

Когда детективы приехали, клуб уже окружили. Инспектор Файервол — человек с лицом, будто высеченным из старого камня, — вошёл первым. За ним Джейн, молодая, острая, с глазами, которые замечали всё, и Каэла, судмедэксперт, которая держала фотоаппарат так, словно это был крест.

Каэла опустилась на колени перед телом. Вспышка. Ещё вспышка. Её руки дрожали. Она видела много крови, но эта кровь была особенной. Она была собрана. Аккуратно. С любовью.

— Ей перерезали горло, — сказала Каэла. — Но сначала… — она показала на разрезанные уголки губ. — Это сделано после смерти. Или почти после.

Джейн обошла комнату. На зеркале пальцем было написано: «Она не пела». На столике лежал спичечный коробок из книжной лавки «Хтонь». Ещё вчера он был у Мяуськи в сумочке. Сегодня сумочка лежала открытой, но денег никто не взял.

— Она знала убийц, — сказала Джейн. — Не было борьбы. Или борьба началась слишком поздно.

Файервол смотрел на чашку с кровью. В ней плавал лепесток лилии.

— Лилит, — тихо произнёс он. — Опять.

Тай сидел в баре, сжимая бутылку. Его трясло. Сарказм, полицейский информатор с вечной усмешкой и глазами мертвеца, стоял рядом и курил.

— Говори, — сказал Файервол.