Даниил Елесин | Скандинавистика

Осеннее равноденствие в Древнем обычае, конечно, не праздновалось. Но сказать, что этот день ничего не значил для доцерковной Скандинавии, означает соврать. Да, именно от сегодняшней ночи начнется отсчет до Vetrnætr, Зимних ночей, но это не то, о чем я хотел вам сегодня сказать.

Наше с вами «все», Снорри Стурлусон, однажды обронил на пергамент такую фразу: «От равноденствия идет осень, пока солнце не сядет в eykðarstað». Упущу детали, которые мы под лупой рассматривали в «Крови Полнолуний», и просто объясню: если верить Снорри, то осенью у древних скандинавов считался период от осеннего равноденствия до Зимних ночей. Весьма короткий промежуток времени длиной, пожалуй, не дольше полутора месяцев.

Так уж вышло, что Зимние ночи являются для меня очень важным празднованием. Люблю его со всех сторон: запах прелой листвы вперемешку с золотыми деревьями, момент метафизической межи между старым и новым годом... Воздух пропитан чем-то таким, что можно найти в эталонных хоррорах, эдакое воплощение найденной пленки в подлунном мире. Неудивительно, что именно в Зимние ночи я связал себя клятвой (strengja heit) на кольце, которая изменила мою жизнь.

Каждый год не могу дождаться Зимних ночей. Это ожидание перекидывается на весь период, почитаемый в Древнем обычае за осень. Сегодняшней ночью осень начинается. И начинается по-настоящему колдовское время года. С чем вас и поздравляю.

Gleðiligt jafndægri á hausti!

Channel photo updated

К слову, руны резали вот этим копьем. Бальдр назвал этот инструмент Følr. Узнать, почему он так называется, а также записаться на татуировку от Бальдра можно на канале «Baldrs Føls».

Как многие из вас знают, слово «vargr» использовалось в Древней Скандинавии для обозначения конкретного типа правового статуса, а именно — изгнанного из поселения преступника. С этим словом также связаны многочисленные идиомы, выставляющие этого самого варга как нарушителя порядка. Например, «vargr í véum», то есть «волк в святилище» или же, говоря проще, святотатец. Туда же и «vargtré», что значит «древо варга», то есть виселица, способ казни преступника.

Спесивый юноша восемь лет назад сделал свою первую татуировку, где гордо красовалась руническая надпись, гласившая «Варг». Накликивал себе дурную судьбу. Гложило меня это очень и очень долго. Это стало серьезной проблемой, которую нужно было решать. Как? — Залить надпись черной краской, очевидно.

Именно с этой просьбой я обратился к другу: «Друг мой Бальдр, нужно переписать судьбу! Возьми свой жезл татуировщика и зачеркни злые руны!». Он обстоятельно подумал, прикинул: «Нет, — говорит, — мы перепишем судьбу на противоположную».

И вот, вчера, в ночь на новую луну и я родился в новом качестве. В руку врезаны новые руны, они гласят «Eburaz». В древнескандинавском  это слово стало словом «Jöfurr», что значит Князь.

Едва начиная представлять фигуру Удена, мы тотчас же обнаруживаем его абсолютную невозможность поместиться в один-единственный образ, который бы смог выразить его во всей полноте. Он несоизмеримо больше, чем то, что вообще возможно изобразить. Он не помещается в мрамор, подобно античным богам и героям, он также невозможен к запечатлению на холсте — все попытки тщетны, поскольку они способны изобразить лишь одну его мало-мальскую грань, выводя все прочие за скобки.

Старик в длинном капюшоне, вечно скитающийся от одной палаты к другой? Военачальник с горделивым взглядом и длинной бородой? Колдун с магическим жезлом и бубном? Царь, высокомерно восседающий на своем престоле? Все это — лишь затвердевший отпечаток его воплощения в один из моментов, но как только мы пытаемся «схватить» его образ, он тут же меняется на ровно противоположный.

Слыша «Уден», невозможно представить себе сугубо антропоморфную фигуру. Будучи богом масок, он не может быть ни широколобым, ни рыжеусым, ни тощим, как говорит о нем скальдическая поэзия. Все, что возникает перед глазами, когда слышно его имя – это ветер, шатающий крону одинокого дерева. Это глаз, смотрящий из ниоткуда, но смотрящий пронзительно. Это копье, летящее к своей цели, обуздывая воздушные потоки.

Его невозможно увидеть, подобно ветрам, что несутся незримо. Поэтому его дар людям – önd, дыхание. Поэтому древние конунги жертвовали ему через прерывание этого дыхания — повешение.

Он непостоянен, как ртуть, перетекающая из одного состояния в другое. Поэтому исландские колдуны соотносили его с этим меркурианским металлом.

И в этой нестатичности и есть его самость.

Как гласит название монографии однофамильца моего деда, В. В. Михайличенко, «Калниболотская земля — земля отцовская». И иначе, кроме как об отцовской земле, я не могу говорить об этой станице.

Некогда в Запорожской Сечи был курень, звался он Калниболотским. Там жили мои предки. Вся жизнь их крутилась вокруг войны и пашни: в одно время — воюй с туречиной и ляхами, в другое — засевай хлеб. Но когда Запорожской Сечи не стало, казаки запрягли коней, на быков повесили ярмо, тянущее телеги, и поехали осваивать новую землю, которую впоследствии назовут Кубанью.

Город — это не место на карте и не здания, это люди. А раз Калниболотский курень переехал в новую станицу, то как же её назвать, если не Калниболотской? В 1794 году на широком теле кубанской земли возникло новое поселение, организованное вдоль реки Еи. Запорожские казаки стали черноморскими. Уже тогда дубу, который вы видите на фото, было две сотни лет.

Станицу охватывали разные тяготы. Много воды Еи утекло. Сейчас этому дубу четыре сотни лет. И помнит он, как сюда пришли первые поселенцы. Помнит, как шашки, окрашенные турецкой кровью, прятались в ножны. Помнит, как казачьи кони, напоившиеся из парижских рек, возвращались домой. Помнит. И рассказывает нам.

Ея разрезает поля окрест моей родовой станицы. По казачьим степям гуляет ветер. По ним же гуляю и я.

Сегодня, мой дорогой О., тебе исполняется год. В этот день я хочу даровать тебе все то, что важно нам с твоей матерью. Я отдаю тебе вольность казачьих степей. Я отдаю тебе гордость кавказских гор. Я отдаю тебе буйную живость горных рек. Я отдаю тебе черноморское рвение покорять новые берега. Вижу уже сейчас, тебе этого не занимать.

Natta den kjem
Eg gjev deg din odel

Вижу ваше недоумение и легкую скуку: почему я, с которым самая прочная ассоциация — Скандинавия, вдруг решил вещать об эллинах и их культах? С чего вдруг называю черноморье и его города древнегреческими названиями? Смена вектора?

Нисколько. Многие из вас помнят, с каким смешливым пренебрежением я относился к тезису «В городах нет духов и богов». Что ж, как оказалось, легко вещать об этом из тех мест, где в городе есть и духи, и боги. Краснодар — не мой родной город, моя родина — черноморское побережье. Здесь я родился и вырос. Здесь я, взбираясь на начало кавказского хребта, что кренится над Черным морем, впервые ощутил объятия божественного. Общался с хранителями лесов и отдавался тем, кто господствует над морем.

Затем я перебрался в Казачью столицу. Божественное все так же раскрывалось во всей своей необъятности, а уж низшие существа... Однажды у меня гостили друзья. Начал им жаловаться, дескать, устал сражаться с домовым: пугает, мешает. В тот же момент антресоль раскрылась, из неё кружка вылетела в стену, разбившись. Со скучающим видом прибрался и почтил хранителя дома. Даже не делился этим ни с кем, мне казалось, что это пошлая обыденность. Жизнь каждого пронизана молитвами и общением с духами, верно?..

Неверно. Два года я жил в Москве. В хладобетонной могиле души. Нет там ни Бога, ни дьявола, никого. Звенящая пустота и господство материализма даже у тех, кто зовет себя духовным. Та сфера моей жизни, которая извечно была заполнена, резко оказалась пуста.

И вот, израненный душой, я снова волочу ноги на скалы Черного моря. Наполняюсь его силой. Вдохновляюсь теми, кто некогда также взывал к божественному там, где это делал я.

К слову, был найден совсем недавно, в 2021 году. Частенько гулял возле этих раскопок, перекрывших набережную. Никто ни на что не надеялся, а по итогу находки весьма нетривиальны.

Посвятительный рельеф Гермесу, Кибеле и Гекате.

Александрия — место, где началось очень многое. Последний дар античности, герметизм, возник именно в песках этого эллинистического города. Но еще именно там возник уникальный синкретичный культ, объединивший в себе двух богинь: эллинскую Афродиту и коптскую Исиду.

Пройдя путь по Нилу до Средиземного моря, оттуда Афродита-Исида добралась и на северо-восточное побережье Понта Эвксинского, в Горгиппию.

Сегодня вещаю вам о том, что уместнее бы звучало вчера, в день, посвященный Афродите. Но куда вам полотно текста в пятницу? Потому говорю сегодня, в день Кроноса.

Некогда в Горгиппии почитались сонмы богов. Атлеты множество раз посвящали свои состязания Гермесу; вдохновившиеся таинственными культами Малой Азии юноши, трясясь, оскопляли себя, дабы отдать свою самость Кибеле; бродя по шахматным планировкам Горгиппии, юные девы искали перекрестки, где дóлжно было чтить Гекату. Но есть несколько божеств, которые выделялись на фоне пестрого разнообразия эллинских культов.

У каждого полиса должен быть бог-покровитель. И у Горгиппии он был. В 110 году (или же в 407 году боспорской эры) наместник Фарнакион, сын Пофа, увенчал одну из анапских гор сводами богатейшего храма, где взывали лишь к одной богине — Афродите Навархиде, Афродите Покровительнице моряков. Своим кошельком обеспечил строительство необходимыми средствами.

Она почиталась в этом городе в сотнях своих ипостасях, что видно по многочисленным её изображениям, однако именно Навархида, «Судоводительница», главенствовала над городом, из гавани которого сотни кораблей отправлялись странствовать по Понту Эвксинскому.