Едва начиная представлять фигуру Удена, мы тотчас же обнаруживаем его абсолютную невозможность поместиться в один-единственный образ, который бы смог выразить его во всей полноте. Он несоизмеримо больше, чем то, что вообще возможно изобразить. Он не помещается в мрамор, подобно античным богам и героям, он также невозможен к запечатлению на холсте — все попытки тщетны, поскольку они способны изобразить лишь одну его мало-мальскую грань, выводя все прочие за скобки.

Старик в длинном капюшоне, вечно скитающийся от одной палаты к другой? Военачальник с горделивым взглядом и длинной бородой? Колдун с магическим жезлом и бубном? Царь, высокомерно восседающий на своем престоле? Все это — лишь затвердевший отпечаток его воплощения в один из моментов, но как только мы пытаемся «схватить» его образ, он тут же меняется на ровно противоположный.

Слыша «Уден», невозможно представить себе сугубо антропоморфную фигуру. Будучи богом масок, он не может быть ни широколобым, ни рыжеусым, ни тощим, как говорит о нем скальдическая поэзия. Все, что возникает перед глазами, когда слышно его имя – это ветер, шатающий крону одинокого дерева. Это глаз, смотрящий из ниоткуда, но смотрящий пронзительно. Это копье, летящее к своей цели, обуздывая воздушные потоки.

Его невозможно увидеть, подобно ветрам, что несутся незримо. Поэтому его дар людям – önd, дыхание. Поэтому древние конунги жертвовали ему через прерывание этого дыхания — повешение.

Он непостоянен, как ртуть, перетекающая из одного состояния в другое. Поэтому исландские колдуны соотносили его с этим меркурианским металлом.

И в этой нестатичности и есть его самость.