Forwarded from Подосокорский
МАРИЭТТА И АЛЕКСАНДР ЧУДАКОВЫ ЦЕНИЛИ ВНУТРЕННЮЮ ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ НЕЗАВИСИМОСТЬ И ВЕРИЛИ, ЧТО ЛЮДИ, ЭТИМИ КАЧЕСТВАМИ ОБЛАДАЮЩИЕ, СПОСОБСТВУЮТ ПРИХОДУ БУДУЩЕГО СВОБОДНОГО ОБЩЕСТВА
В американском издательстве Virgola Press под редакцией Лены Берсон вышла книга мемуаров филолога, критика, переводчика Ирины Роскиной, дочери советского литературоведа Натальи Роскиной (1927–1989), подруги Ахматовой и музы Заболоцкого: Ирина Роскина. Мимоходом: воспоминания / ред. Лена Берсон. New York: Virgola Press, 2026. 320 с. В книге Ирины Роскиной содержатся очерки об Александре Галиче, Евгении Рейне, Рите Райт-Ковалевой, Татьяне Бек и многих других. Публикую фрагмент из этих мемуаров, посвященный филологам Мариэтте и Александру Чудаковым.
Понимание прозы (Чудаковы)
Сборник «Пятые Тыняновские чтения» заканчивается двумя некрологами. Второй — о Лидии Яковлевне Гинзбург — подписан инициалами М.Ч. Его автор — Мариэтта Чудакова, а подписано только инициалами, потому что предыдущий некролог — моей маме — подписан ее мужем, А. Чудаковым — не хотели два раза подряд ставить одну фамилию. Конечно, это случайное совпадение, что Лидия Яковлевна и моя мама умерли в один год, но то, что Чудаковы рядом друг с другом, очень закономерно. И, прочитав два этих «In memoriam» подряд, мы увидим, как Чудаковы ценили внутреннюю человеческую независимость и верили, что люди, этими качествами обладающие, способствуют приходу будущего свободного общества.
Не помню, какой именно был год, когда мы с мамой (я всюду за мамой увязывалась) были в Центральном Доме Литераторов вместе с Татьяной Максимовной Литвиновой, с которой мама дружила, и впервые встретили Мариэтту. По-моему, 1966, то есть Маша Слоним уже поступила в МГУ, а мне конкурс в этом году предстоял, и я только об этом ужасе и думала. Значит, маме еще нет сорока, мне — двадцати, а Мариэтте — тридцати, но она выглядит даже еще на меньше. Очень хорошенькая. Мне сказала, что можно обращаться к ней без отчества. Я иногда говорила с отчеством, а иногда без, как ей, так потом и Саше.
А может быть, все-таки 1965, Мариэтта еще вынужденно подрабатывает репетиторством, а суд над Синявским и Даниэлем еще впереди. В ЦДЛ Мариэтта — я помню, что это было в проходе, — подошла к Татьяне Максимовне, которую уже хорошо знала, а та нас с ней познакомила в комплиментарных для Мариэтты словах — «умная, тонкий знаток литературы». А Мариэтта сказала, что ей, конечно, прекрасно знакома фамилия моей мамы. И — удачно — не вылезла, как, бывало, бестактные люди с цитированием обращенных к моей маме стихов Заболоцкого, а упомянула труды маминого отца А.И. Роскина о советской литературе, которые она и в то время уже хорошо знала, и в дальнейших работах обращалась к ним. Мало того, она дополнила, что ее муж Саша занимается Чеховым и любит работы А.И. Роскина о Чехове. Тут мама сразу пригласила Мариэтту в гости с мужем. Сразу договорились, когда они придут. Оба они нам обеим очень понравились, и сразу создалось впечатление, что они восходящие звезды (они и стали звездами) нашего литературоведения.
Они начали часто у нас бывать. В феврале 1969 года мама по какому-то поводу писала Н.Я. Берковскому: «…Саша Чудаков (кажется, я Вас уже спрашивала, и Вы сказали, что не знаете его; но я уверена, еще узнаете, это чрезвычайно одаренный человек. Иногда он выступает в соавторстве со своей женой, Мариэттой Чудаковой, тоже великолепной молодой женщиной)». А потом в августе 1969: «Пишу Вам в 3 часа ночи — это совсем не мое время! От меня только что ушли Мариэтта и Саша Чудаковы. Семь часов мы с Мариэттой не умолкали; Саша больше молчал, смотрел книги. Какое счастье иметь друзей, беседовать с ними. Так нам было интересно, хорошо. Между прочим, Мариэтта спросила, удобно ли будет, если она напишет Вам, ей хочется Вас поблагодарить за тот отзыв, что я ей передала…»
Чудаковы позвали меня ехать с ними и их маленькой дочкой Машей на байдарках. Я испугалась неудобств походной жизни и отказалась. А дети Зиновия Самойловича Паперного поехали. Мама очень меня этим корила, страдая, что у Зямы Паперного дети умнее. Я тоже потом всю жизнь огорчалась, что упустила такую замечательную возможность самостоятельно дружить с Чудаковыми. Хотя они и потом по-прежнему готовы были со мной отдельно разговаривать: они и интересовались жизнью следующего поколения, и в них было сильно просветительство, они стремились наставлять молодых. В частности, они пытались объяснить мне, что каждый человек создает вокруг себя свой микроклимат, но не нужно жить в чужом микроклимате. У моей мамы, например, очень сильный микроклимат, но мне надо создавать свой. Помню серьезный разговор о том, что тему исследований надо выбрать как можно раньше — гуманитарный материал так обширен, что для его изучения нужно много времени.
Через какое-то время мама стала часто встречаться и болтать с Мариэттой в Ленинской библиотеке, где Мариэтта работала в Рукописном отделе, который мама посещала как исследователь. Мариэтта уговорила маму сдать туда архив А.И. Роскина. А потом — 1974 год — обстановка в отделе так изменилась, что мама волновалась, не придется ли эти ящики назад тащить. Перипетию, в этом отделе произошедшую, не мне описывать — одна из многих ужасных советских историй о том, как гноили и гробили.
А с Сашей мама теперь общалась не только дружески, но и по делам академического собрания Чехова, которое наконец стало издаваться. Когда я недавно следила за усилиями дочки Чудаковых Маши по пристраиванию бездомных котят, мне вспомнилось, что более сорока лет назад (январь 1970) мама описывала Берковскому, что на заседании в ИМЛИ — можно сказать, судьба чеховского издания решалась, — Саша Чудаков прислал ей записку: «Наташа, Вам нужен кот?»
В годы работы над чеховским изданием к нам домой Саша заходил обычно один. Поскольку я участвовала в составлении указателя, то приставала к нему с разными вопросами и радовалась, что он принимал их всерьез. И какую-то мелочь я помню. Например, съездив с писательской группой в 1981 году в Париж, Саша, естественно, был от всего вне себя, но он был вне себя не только от красоты, культуры и т. д., но и, например, от качества кафеля. Он увлеченно говорил о том, как за границей всюду чисто не только потому, что убирают, но и потому, что легко убирать. По-моему, хотя для себя он совсем не представлял душевной возможности эмиграции, он ни в коей мере не считал, что все должны оставаться на родине.
Александр Павлович зашел ко мне перед моим отъездом, он хотел написать мне рекомендательное письмо — неизвестно куда, чтобы на всякий случай было. Это не каждый вызовется.
Занявшись в последние годы публикацией маминых писем (Мариэтта когда-то писала: «Архивы наших современников с каждым годом скудеют перепиской», но мой семейный архив опровергает это утверждение), я вижу, насколько Чудаковы были частью нашей московской жизни. А еще для этих публикаций я перечитывала некоторые статьи Мариэтты, заново поражаясь их блеску: как она анализирует Гайдара, как она назвала «Дикую собаку Динго» детской «Анной Карениной», а как у нее про «Ни дня без строчки», что это как попытки взять планку, которые заменяют результат.
Необычайно важны для меня мысли М. Чудаковой о том, как писатели стали подстраиваться под новую (советскую) власть, когда власть стала контролировать литературу. Так же важны и слова А. Чудакова об осознавании Чеховым важности подвижнического труда, об индивидуальной ответственности. Оба они изумительно умели анализировать текст, отмечать детали и изменения манеры в эволюции писателя. В этом смысле, в смысле научных интересов и общего исследовательского подхода, чрезвычайно органичен был союз Чудаковых. Можно сказать, что их работы не только помогали пониманию существующих повествований, но и способствовали развитию новой русской прозы с ее стремлением к описанию повседневности.
Я им благодарна за многое. За хорошие слова, за интересные разговоры, за их замечательные литературоведческие работы".
