10 декабря 1968

Завтра мне полвека. Как остроумно сказал Храбровицкий: «Поздравляю со следующим!» Такого не бывает. Оттого и тянет подвести итог — последним десяти годам (будут ли ещё десять?).

Общепризнано, что 40 лет — зрелость писателя, что в этом возрасте пишется лучшее. А вернее, пожалуй, сказать: в 40 лет зрелость писателя только начинается. У меня же отставание — может быть, от невообразимой моей жизни.

Во всяком случае: что было у меня в 40 лет?

— повесть в стихах, стихи (чепуха, проба пера);

— три пьесы (может быть, чего-нибудь стоит одна РТ);

— четвёртая редакция «Круга». Тогда она казалась мне совершенством, и только к 1963—64 годам стала мне досаждать, когда я её перепечатывал (теперь и 5-я редакция, и 6-я, и 7-я кажутся мне ужасно несовершенными, а между тем 7-ю везде сочли окончательной).

Тогда мне казалось, что сделано огромно, что попросту написаны большие вещи. А на деле? — да ничего... Вот тебе и 40 лет. Не хватало ещё умереть в 40 лет...

(А ведь я и вправду умирал — в ноябре-декабре 1953-го. Тот страшный вечер с 29 на 30 декабря, когда я собирался зарывать бутылку с написанным, перечитывал две мои пьесы в стихах и, прощаясь, казалось, с жизнью, плакал от счастья, что они написаны. Тоже казалось — много. А было — совершенный нуль.)

И сегодня мне кажется, что много. Европа, отвыкшая от горькой литературы, будто потрясена — после старого «Круга»-87. А мне он странен, чуть ли не смешон.

Но на нынешний день сделанное мною и вправду — огромно.

А к 60 годам — может быть, и это окажется ничем?

Господи Боже мой! Сколько же нас поумирало... Из толстой верёвки в кулак я — единственная ниточка, что выдержала. Дай же мне вытянуть её до конца, эту ниточку! Ты видишь — не для себя хочу, а для правды. Дай написать — ещё один, последний, единственный, самый главный из всего мною написанного!

Десять лет работы. При удаче — семь.