11 сентября исполнилось 89 лет литовскому поэту Томасу Венцлове.
В 1960-е годы Венцлова часто бывал в Москве и Ленинграде, был знаком с Анной Ахматовой, а позднее — с Иосифом Бродским, с которым его связала многолетняя дружба.
Бродский посвятил Венцлове знаменитые «Литовский дивертисмент» и «Литовский ноктюрн». Венцлова переводил Бродского на литовский, тот его — на русский.
Мы похожи;мы, в сущности, Томас, одно: ты, коптящий окно изнутри, я, смотрящий снаружи.Друг для друга мы суть обоюдное дно амальгамовой лужи, неспособной блеснуть.Покривись — я отвечу ухмылкой кривой,отзовусь на зевок немотой, раздирающей полость, разольюсь в три ручья от стоваттной слезы над твоей головой.Мы — взаимный конвой, проступающий в Касторе Поллукс, в просторечье — ничья, пат, подвижная тень, приводимая в действие жаркой лучиной, эхо возгласа, сдача с рубля.Чем сильней жизнь испорчена, теммы в ней неразличимей ока праздного дня.Иосиф Бродский. Из стихотворения «Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова». 1974.
В 1976 году Венцлова стал одним из основателей Литовской Хельсинкской группы, в 1977-м покинул СССР. Позднее Бродский вместе с Чеславом Милошем помог Венцлове получить место в Йельском университете, где тот преподавал много лет.
Незадолго до смерти Бродского Венцлова посвятил ему стихотворение «В Карфагене много лет спустя».
(Иосифу Бродскому)Время мельче предметов. Стоит полосаравноденствия. Смогискажает размеры. Сейчас голосасмоет ливнем. Потокстиснет горло. С востока стена пустотыс переливом стальнымпрёт в зазор моросящий — от дней чернотыдо ночей белизны.Март в начале, и чувства ещё тяготитсад под сводом небес,где темнеет, дощатой вселенной прикрыт,колченогий Гермес;и ещё из чужого стиха, где блеститпрорубь трепетом крыл,пёстрых уток озябшая стая взлетитс индевелых чернил.Равновесие. Точка, где выжить лишь намдовелось — остальныхсквозь палаты и нары несло по волнамна глубинах иных.Ветер клочьями липнет к рубашке. С высотнебосвод ледянойиз обломков глагольных времён донесётэхом только однооднократно прошедшее. Город теперьполон прошлым. И то,как едины в нём стройная ясность цепей,устремлённость мостов,свет трамваев и карцеров лампы, бетон,двор и облако над —та страна, где ты был многократно рождён,но не рвёшься назад.У гранита, где мы «никогда» — закавычь —обучались впервой,по реченью Катона крошится кирпич,речь восходит травой.Чёрствый воздух руин отдает беленойи пригоден с трудомдля того чтобы мышь в черепках под стенойобустроила дом.Я не верил, что всё это кончится. Новот мишень на стене.То, что было удачей и мукой — равнóисчезает в огне.Лишь просвет, лишь цезура в мозгу зазвучит,лишь зрачки не вольныв полумраке, где неба нельзя отличитьот болот торфяных.Больше нет ничего. Жёсткий плющ, заоднос этой стужей, слегкаизвиваясь за рамой, скребётся в окно,чтобы день иссякал,чтобы, нас продолжая с упорством тоски,снова стали вольныбоги, нас превозмогшие — темень строки,негатив белизны.Томас Венцлова. В Карфагене много лет спустя. 1995. Перевод с литовского Виктора Куллэ.
📸 Томас Венцлова и Иосиф Бродский у ограды Спасо-Преображенского собора. Ленинград, 3 июня 1972 года. Фото: Лев Поляков.
🔔 Подписывайтесь на
Эхо Оттепели
