11 сентября исполнилось 89 лет литовскому поэту Томасу Венцлове.

В 1960-е годы Венцлова часто бывал в Москве и Ленинграде, был знаком с Анной Ахматовой, а позднее — с Иосифом Бродским, с которым его связала многолетняя дружба.

Бродский посвятил Венцлове знаменитые «Литовский дивертисмент» и «Литовский ноктюрн». Венцлова переводил Бродского на литовский, тот его — на русский.

Мы похожи;
мы, в сущности, Томас, одно:
ты, коптящий окно изнутри, я, смотрящий снаружи.
Друг для друга мы суть
обоюдное дно
амальгамовой лужи,
неспособной блеснуть.
Покривись — я отвечу ухмылкой кривой,
отзовусь на зевок немотой, раздирающей полость,
разольюсь в три ручья
от стоваттной слезы над твоей головой.
Мы — взаимный конвой,
проступающий в Касторе Поллукс,
в просторечье — ничья,
пат, подвижная тень,
приводимая в действие жаркой лучиной,
эхо возгласа, сдача с рубля.
Чем сильней жизнь испорчена, тем
мы в ней неразличимей
ока праздного дня.

Иосиф Бродский. Из стихотворения «Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова». 1974.

В 1976 году Венцлова стал одним из основателей Литовской Хельсинкской группы, в 1977-м покинул СССР. Позднее Бродский вместе с Чеславом Милошем помог Венцлове получить место в Йельском университете, где тот преподавал много лет.

Незадолго до смерти Бродского Венцлова посвятил ему стихотворение «В Карфагене много лет спустя».

(Иосифу Бродскому)

Время мельче предметов. Стоит полоса
равноденствия. Смог
искажает размеры. Сейчас голоса
смоет ливнем. Поток
стиснет горло. С востока стена пустоты
с переливом стальным
прёт в зазор моросящий — от дней черноты
до ночей белизны.

Март в начале, и чувства ещё тяготит
сад под сводом небес,
где темнеет, дощатой вселенной прикрыт,
колченогий Гермес;
и ещё из чужого стиха, где блестит
прорубь трепетом крыл,
пёстрых уток озябшая стая взлетит
с индевелых чернил.

Равновесие. Точка, где выжить лишь нам
довелось — остальных
сквозь палаты и нары несло по волнам
на глубинах иных.
Ветер клочьями липнет к рубашке. С высот
небосвод ледяной
из обломков глагольных времён донесёт
эхом только одно

однократно прошедшее. Город теперь
полон прошлым. И то,
как едины в нём стройная ясность цепей,
устремлённость мостов,
свет трамваев и карцеров лампы, бетон,
двор и облако над —
та страна, где ты был многократно рождён,
но не рвёшься назад.

У гранита, где мы «никогда» — закавычь —
обучались впервой,
по реченью Катона крошится кирпич,
речь восходит травой.
Чёрствый воздух руин отдает беленой
и пригоден с трудом
для того чтобы мышь в черепках под стеной
обустроила дом.

Я не верил, что всё это кончится. Но
вот мишень на стене.
То, что было удачей и мукой — равнó
исчезает в огне.
Лишь просвет, лишь цезура в мозгу зазвучит,
лишь зрачки не вольны
в полумраке, где неба нельзя отличить
от болот торфяных.

Больше нет ничего. Жёсткий плющ, заодно
с этой стужей, слегка
извиваясь за рамой, скребётся в окно,
чтобы день иссякал,
чтобы, нас продолжая с упорством тоски,
снова стали вольны
боги, нас превозмогшие — темень строки,
негатив белизны.

Томас Венцлова. В Карфагене много лет спустя. 1995. Перевод с литовского Виктора Куллэ.

📸 Томас Венцлова и Иосиф Бродский у ограды Спасо-Преображенского собора. Ленинград, 3 июня 1972 года. Фото: Лев Поляков.

🔔 Подписывайтесь на Эхо Оттепели