Драматическая Перипетия

Вечером цирк сказал, что они готовы на 300 000 сум за выступление.
За ночь что-то екнуло в их сердце, и сумма превратилась в минимум 1000 долларов. У меня в ответ на такие приколы тут включается просто нервный смех — типа откуда я их вам выскребу, друзья? Я живу в отеле по 5 долларов в сутки по приколу?
Аския в свою очередь тоже решили именно в день съемок начать ныть, что им мало и только на бензин и хватит (это неправда).
В итоге сижу, жара +40, вместе с друзьями из Ташкента торгуюсь со всеми и смеюсь, все это я буду вспоминать, конечно. Они еще объединились друг с другом, чтобы стрясти с меня побольше, а у меня просто больше нет — это идеальная защита, конечно, ну что ты с таким нищебродом сделаешь?

Нашла тут все-таки жутко милое кафе, позавтракала нереально вкусной и дешевой маставой с лепешкой. Пропутешествовала во все стороны в поисках банкомата — редкая птица, но и ее нашла. Состояние несмотря на все эти выкидоны с деньгами почему-то очень спокойное — все трын-трава, сегодня аския с цирком, завтра верблюжья ферма, а послезавтра хочу найти красивое место, чтобы снять пейзаж, а заодно, если успею, схватить здесь друзьям тюбетейки — а не успею, схвачу в Ташкенте.

Потом еще немного и домой, монтаж (вот это будет дико) и новая дальняя дорога.
Все по кайфу.

Поезд из Самарканда оказался неожиданно выматывающим переживанием. Встать на него надо было в 4, поехать в 5, в 10 утра надо мной зачем-то хлопал в ладоши проводник и спрашивал, не умерла ли я, ведь я сплю, а уже утро. Хотела многое у него спросить: например, почему тебя ебет сколько я сплю, если мне ехать до 16:00? Хер ли мне еще собственно делать?
Хлопков больше не хотелось, поэтому почитала Херцога, послушала музыку, поняла, что можно еще немного легально поспать, так как все остальные тоже легли. На этот раз разбудил человек с лепешками из Коканда — говорит маме привезешь лепешку, купи срочно, отвечаю, тема, но я не купила. Потом пожалела — с пяти утра так и тусила без еды и въехала как всегда в самый дишманский отель в Маргилане на такой окраине, что тут даже нет никаких кафе.

В поездке настроение вообще не бывает ровным: или я нереально кайфую, или я ужасно бешусь, и то и другое требует больших затрат энергии. Чувствую, что спустя месяц уже хотела бы заканчивать — была мысль еще поехать в Бухару и своими ногами поискать цыган, но не знаю, хватит ли у меня на это сил. Тем более, если подумать, найду, и хватит ли сил снимать еще столько же? По смыслу в эту серию они вряд ли бы влезли, нужна отдельная, а тогда есть резон приехать лучше еще раз.

Пока пишу, местный пацан сгонял мне куда-то за хот-догом. Чувствую, как потихоньку оживаю — хотя бы какая-то еда. Сделали растворимый кофе, сижу курю и вроде все опять довольно благостно.
Осталось принять душ и поспать — наверно, будет даже неплохо.

Провела с этими цирковыми две недели. По съемкам — совсем что-то новое, я пыталась что-то поймать, найти, собрать практически из ничего по прямой драматургии, такая визуальная мозаика. А по ощущению своей собственной жизни было похоже на «Джой» — забавно, я так люблю быть «своей». Когда приходят вечером зрители, начинается представление, и для них артисты — это какие-то боги, а я открываю дверь вагончика, смеюсь с ними и пью чай. Чувствую себя ровно так, как будто я тоже рок-звезда в гримерке. Мне можно везде, меня обнимает силач, меня защищают, оберегают и ждут.

Сегодня уеду в долину снять аскию и верблюжью ферму. Не знаю пока, как это может монтироваться с основным цирком, но может быть аския мне что-то расскажет о цирке вообще, а верблюды — это просто красиво. Потом, наверно, вернусь ненадолго обратно. Всю ночь ворочалась и поняла, что кое-что все-таки надо доснять. В общем, двигаюсь витиевато, но все равно все это приключение плавно движется к завершению.

Поняла для себя, что средняя азия не терпит суеты — как только начинаешь бегать между точками, чтобы успеть это, это и то, все идет наперекосяк: то обед, то кто-то отошел, то свет отключили, то вода стала фиолетовой (серьезно, с этого началась моя встреча с Самаркандом — в каналы вылили случайно какие-то химикаты, и все окрасилось в фиолетовый цвет). Поэтому пытаюсь тормозить себя — здесь нужно сесть и сидеть или встать и стоять столько времени, сколько необходимо.

С одной стороны физически устала, иногда раздражает отсутствие московского комфорта — но это смешно, я знаю, что вернусь и через два дня заскучаю. По таксистам, которых надо ловить рукой и с которыми надо всегда торговаться, по чаю с лепешками, по вечно холодному душу и по бесконечной дороге — дорога это вообще лучшее, наверно, что есть на свете. Так что я стараюсь себя немного тормозить: в Москве будет любимый человек и друзья, монтаж и обещание новой дороги, но здесь жизнь, которая происходит у меня на глазах, и не надо так торопиться из нее сбежать.

Вообще удивительно попасть в мир, где короны как будто нет вообще — и никогда не было. Тут такая максимально телесная культура — все и всех трогать, закинуть голые ноги с топчана на стол, есть руками. Дети валяются на земле грязные и довольные, как Маугли. Вчера Михрибон, местная девочка, ела шоколад и одновременно карабкалась на меня, оставляя следы сладких ладоней — здесь это нормально. Быть пыльным и грязным, чавкать, когда ешь и громко прихлебывать чай. Маски требуют на вокзале — но это такая всем очевидная условность. Маски эти тоже у большинства в пыли и грязи.
И после года стерильности, честно говоря, все это кажется максимально прекрасным.
Надеюсь, мир когда-нибудь станет прежним.

С настроением просто американские горки. После плохого дня случился хороший — как-то я вдруг успокоилась по поводу сюжета и решила просто снимать касания людей и животных в этом цирке. В середине дня из ниоткуда (тут всегда так) появилась компания людей со змеей в пятилитровке. Все громко ругались на узбекском, я так и не поняла, это наша сбежала и поймали или это просто поймали — в общем, понятно будет только когда-нибудь. Вокруг этой змеи собрались все — сама она вылезать не хотела, поэтому бутылку пришлось разрезать ножом, хватать змею и тащить ее за стекло. Параллельно для этого зачем-то из-за соседнего стекла надо было выпустить петуха. Прибежали цирковые дети с игрушечной змеей и стали шипеть друг на друга. Потом полезли к черепахам и стали катать их на игрушечной полицейской машинке. Все это одним кадром длилось минут 20 и вызывало у меня невероятный восторг. А если за день был такой один удачный кадр, то можно и пять часов просидеть впустую, настроение хер испортишь.

Сегодня утро снова не задалось: сначала что-то там не так было с моими деньгами, которых тратится немало, потому что проект такой, хотя я всегда на всем пытаюсь экономить. Потом я пришла подписывать соглашения в цирк — это был просто сюр. Два часа я только пыталась собрать паспорта, выяснила по ходу, что у некоторых их тупо нет, как и свидетельств о рождении детей. Остальные не особо умеют писать, так что я все заполнила за них — но что делать с остальными? Нихрена не понимала, что у них написано в прописке, а они не могли ни написать, ни продиктовать, поэтому писала от балды с надеждой, что всем будет похер. В общем, все предыдущие дни я была вполне себе в их мире, а с этими бумажками я была инопланетянином, и это было неприятно. Но я сделала, что могла и даже не хочу больше об этом думать.

Поездка в долину со свадьбой отменилась — передумали заказывать артистов. Это вообще удар ниже пояса, я там уже все себе вообразила, а теперь застреваю в Самарканде — и не очень понимаю, что делать. Надо ли и как вписывать в это пересмешников из долины и верблюжью ферму? Посидеть здесь еще или пробовать искать что-то дополнительно?

Из-за всего этого я как-то растеряла настрой, и весь день просто сидела, подъедая тутовник. Сгоняла к верблюду за цирк, на его тощие горбы садились птички — поснимала это, нашла чей-то череп — сказали, что скорее всего, это барана. С середины представления ушла, потому что уже знаю такое свое настроение — ничего хорошего не выйдет, буду только злая.

Что будет завтра даже боюсь гадать. Хочется телепортироваться в Москву тупо, чтобы получить прокси и хотя бы посмотреть, что я вообще снимаю здесь уже неделю — в охуительном качестве ничего не проигрывается. Я даже не могу послушать звук, что напрягает больше всего. Могу только щелкать кадры. Еще я бы полежала там пару дней, дописала бы заодно сценарий — и телепортировалась обратно. Из всех благ будущего мечтаю о такой штуке больше всего.

Но ее пока нет, очень жаль, конечно.

Насколько бывают прекрасные дни, настолько ужасные. Сегодня я тупо устала: решила уйти пораньше и дойти до гостиницы пешком. Я живу в махалля, таких маленьких местных одноэтажных лабиринтах. При свете я еще кое-как выучила дорогу, но свет сегодня отключили во всем районе, и в темноте я просто заблудилась. У меня был только фонарик на телефоне, который выхватывал лица местных. Какой-то ребенок поехал за мной на велике, и это конечно вывело меня из себя — я то еще ссыкло, и тут конкретно перешугалась. Какой-то мужик остановил меня, стал втирать про Москву, про то, где он был, что видел и что ему срочно нужен мой телефон. Пришла в отель, тут темным-темно, и хозяин спит на топчане. Поднимается — совершенно пьяный, говорит, добрый вечер, может покажете свои видео на телефоне? Короче было ощущение страшной сказки, пока свет наконец не дали. Так вот захочешь один раз улизнуть со съемок, сразу какая-нибудь жопа. Даже еды не купила себе, зашугавшись, села в номере как сыч.

Сняла сегодня впервые мало: как-то все совсем повторялось. Сидела с верблюдом и думала, что это пиздец. 4 дня, я уже начинаю беситься, как это всегда бывает — ничего не могу сделать со своей нетерпеливостью. С одной стороны, тут очень красиво, ярко и интересно, с другой уже немного рябит в глазах и хочется на чем-то успокоиться. Я поняла, кстати, что чтобы быть в Узбекистане неярким, надо быть ярким. Я в своих шмотках из юникло тут как баба в леопардовой шубе в ином месте.

Ладно, видимо, бывают просто странные дни, которые надо как-то пережить.

Сижу в самаркандском цирке в тени тутовника — из тени выходить не хочется, ощущение, что руки и шею солнце разъедает, если стоишь больше минуты. Сегодня я залезла в трейлер к силачу, а он уснул от жары с четками в руках — такая спящая гора, а мне хотелось снимать его не с того ракурса, где я застряла, и я на цыпочках переползала в другой край. От своего же храпа он внезапно проснулся, и я увела камеру в окно, а он во сне сказал очень грозно: «Снимай хорошо!»

Тут почти никто не знает русский, три человека кое-как пытаются со мной говорить, но иногда бывает сложно. Вчера меня учили базовым словам, теперь я знаю, как сказать мне домой, быстрее, лево, право, нос, рот, я тебя люблю, чай, вода — в общем, такой рандомный набор. Еще вчера было что-то вроде банного дня — цирковые поливали друг друга из шланга и убегали от холодной воды.

Меня здесь все время кормят — это, конечно, во-первых, приятно, во-вторых, создает огромную экономию. Не всегда приятно, что хотят, чтобы я ела, а не снимала, но это вечная проблема (я и сама обычно хочу есть), но у них топчан прямо в автобусе, на котором разворачивают скатерть, и все едят в кругу, как это не снимать.

Не понимаю ни сюжета, ни идеи — так пока, просто за всем слежу. Тут есть несчастный верблюд, во многом из-за которого я выбрала этот цирк, сегодня он как-то приболел, и был отправлен в угол за цирк, из которого его доставали обратно пинками. Веселые люди и грустные животные.

Через неделю мы с частью из них, судя по всему, поедем в Фергану, где их заказали на свадьбу. Не знаю, нужно ли мне это, но будет интересно сменить пластинку — тут каждый день, конечно, очень похож на предыдущий, сильнее, чем в Джое и нет таких очевидных конфликтов. Надо включать голову.

Довольно быстро, как ни странно, я обжилась и стала чувствовать себя вполне как дома — нашла, где вкусно завтракать, завела друзей в подвальном кафе у рынка, два часа болтала с человеком по имени Нурбек в парке. Он, кстати, пытался убедить меня в том, что нет таких цирков, которые я ищу — ему 72 года, все время жил в Узбекистане, а такого не видел. Обещала ему показать потом — что они есть то я, слава богу, знаю довольно точно.

Поначалу в незнакомых местах я всегда опасаюсь темноты, но вчера уже гуляла здесь сильно после заката. В этом больше смысла, потому что днем +35, воздух невероятно плотный, его даже тяжело вдыхать. При этом очень много машин, ощущение, что больше, чем в Москве, хотя, конечно, это наверняка не так. Просто здесь они разносят колесами пыль во все стороны и кажется, что ты в машинной пустыне.

Жду инфы от проводников сегодня о наших планах: завтра или послезавтра мы поедем в первый цирк. Я даже словила небольшую панику ближе к делу как всегда и не могла сегодня уснуть — все пыталась представить, как я еду, как выхожу из машины, что говорю, как остаюсь.

Нахожу забавные переклички — верблюда из первой серии звали Чирчик, а его хозяин был узбек. Тут два варианта — или в честь реки в Ташкенте или в честь города в Узбекистане. В любом случае как-то так вышло, что я пошла по следам своего Чирчика. Убеждаю себя, что это хороший знак — я же суеверная, мне нужны такие знаки по пути.

Продолжаю бродить по Ташкенту без особых надежд обнаружить тут цирковых — при ближайшем знакомстве с городом очевидно, что их тут нет, но я особо пока не парюсь и жду инфы от своих проводников через несколько дней.

Но все равно съездила на местный самый большой рынок Чорсу, на котором, как мне сказали, они иногда появляются. Встретила очень много цыган, но не тех, потерялась во фруктово-овощных рядах и вышла к длинному коридору из женщин, которые месили что-то белое, похожее на творожное тесто. Они поднимали этто вверх огромными деревянными лопатками и опрокидывали снова вниз, попутно наполняя стаканчики покупателей. Долго ходила, наконец спросила, что это, оказалось, что это специальный йогурт, который едят во время Рамадана. Дали попробовать — нереально сладко, слаще, чем сгущенка, так что стакан брать не стала, но было любопытно.

Оттуда дошагала до самой большой в Ташкенте мечети — и не только мечети, если, опять же, я правильно поняла, а такого как бы культурного центра вокруг. В саму мечеть мне было нельзя, но разрешили пройтись по двору под надзором пацана лет 14, который с очень важным видом наблюдал за мной из-под бровей. Долго сидела на площади перед этой мечетью — там было красиво и очень спокойно.

Перешла через дорогу и попала в махалля — это такие общины, состоящие из маленьких домов, стоящих в стык друг к другу. Там очень узкие проходы и, как правило, все друг друга знают, поэтому на тебя реагируют как на инопланетянина. Дети на всякий случай все со мной здоровались и потом шли сзади, прячась за домами. Меня подцепила какая-то женщина, как будто мы с ней знакомы лет 10 и стала мне рассказывать все подряд: о шарфиках, которыми она торгует, о махалля, о метро, потом конечно потребовала таких же рассказов от меня. Ее звали Наргиз, и я была ей очень благодарна за то, что она меня немного вывела из состояния чужого. Пожелали друг другу счастья и разошлись.

Я мигрировала в соседний махалля, который оказывается, называют Венецией Ташкента. Там действительно посреди этих маленьких домов течет река, две стороны соединены многочисленными мостами и прямо на мостах паркуются машины. На Венецию, конечно, слабо похоже, но красиво другой красотой.

Все меня замечают — мужчины, конечно, отдельная песня, но нет никого агрессивного, все ограничивается чем-то вроде "пожалуйста, давай тебя подвезу" или "какая красивая девушка" или "хочешь личную экускурсию", но все нестрашно. Думаю о том, что Узбекистан — реально хорошая тренировка к той же Индии или другим более дальним странам, где я буду еще больше инопланетянином. Тут хотя бы реально почти все знают русский, и с этим намного проще. Но все равно ты не свой. И это вполне нормально.

Клубника тут уже сладкая и оглушительно пахнет на рынке. Купила только ее — за два дня почему-то уже немного устала от местной еды и хочу только овощей и фруктов.
В целом, пока все хорошо.
Хочется, конечно, еще начать работать, но пытаюсь быть терпеливой.

Ташкент — теплый и пока еще непонятный для меня. Приехала очень рано утром, забрала багаж, в аэропорту работал только один парень у стойки — он сделал мне местную симку, показал, где менять деньги — деньги тут, кстати, огромные, меняешь сто долларов, получаешь миллион сум, вот так вот сразу миллион. Из-за этого я пока торможу в местных магазинах и кафе, где все стоит 15-25 тысяч (около 150-170 рублей). Он же помог найти такси и сразу предложил личную экскурсию по городу, но от этого я уже отказалась.

В отеле чудесная женщина приготовила мне какой-то очень вкусный кофе. Дважды уже пила здесь кофе сегодня и дважды никто не спрашивал, хочу ли я класть в него сахар — просто сразу кладут и приносят с ложкой. Но это очень вкусно.

Вышла на какой-то небольшой рынок — я живу далеко от исторического и вообще центра, поэтому будучи вареной от перелета, решила, что туда я поеду завтра, а сегодня просто пошатаюсь поблизости. Так вот узбекский рынок — это просто нечто, даже маленький, а что будет в самом большущем Чорсу мне даже сложно представить. Я люблю и российские рынки и вообще рынки, но тут это просто символ изобилия. Там невероятно вкусно пахнет — фрукты, овощи, горы специй. Даже куличи, конечно — за углом православная церковь. Я ничего пока не купила — просто ходила и глазела. И поела в местном кафе в подвале под рынком — не понимаю, как они делают такое мягкое мясо, но мне надо это знать.

Сегодня тут даже немного прохладно из-за дождя. С меня спадают иллюзии, которые окружают дома — такие смешные мечты, как будто я чуть ли не схожу с трапа самолета, а меня уже ждет бродячий цирк, я загружаюсь к ним, и мы едем. Или хотя бы с легкостью встречаю его за углом, сразу выйдя из отеля. Сталкиваюсь в кафе.

За углом отеля я нашла пока только оборванную афишу гастролирующего цирка. Реальность такая. Но как минимум, он тут точно был.

Хочется вернуться к самоанализу после трех месяцев ада, как-то только так это время могу назвать. Было, конечно, и хорошее, но было откровенно тяжело.

Больше трех месяцев я не могла никуда выехать из страны при том, что моей проект предполагает восемь разных стран — смогла снять только в России, а потом все стало рушиться — тут корона, там корона, здесь закрыли авиасообщение, там не работают цирки. Пролила огромное количество слез и очень устала — самая жуткая усталость всегда не от работы, а именно от беспомощного барахтанья в попытках эту работу начать. Параллельно не могла справиться с проектом по Достоевскому, который высосал все, что осталось. Короче, толком ничего не сделала, но очень устала. Из-за всего этого как всегда злилась на тех, кто рядом, потому что сама в себя больше не верила и решила, что никто из друзей наверняка не верит в меня тоже. Очень хотелось иметь рядом чье-то плечо, с которым можно было бы делить не только радости, но и печали, а главное, ответственность за этот сериал про цирки. Страшно было изначально, но не так, как из-за того, во что меня окунула корона. Сейчас за несколько дней до долгожданного отъезда я одновременно очень радуюсь и боюсь — не чувствую, чтобы после всего этого у меня было право на ошибку, право не найти и не снять. С одной стороны, в короне я не виновата, с другой — никто не будет разбираться, да и я сама сейчас в том состоянии, когда провал может быть слишком большим ударом.

Я еду вникуда, в другую страну без конкретной точки или людей. Искать буду там. Я люблю такой формат и такое состояние — не знаю совсем ничего, и есть небольшой промежуток времени, чтобы просто открыть глаза и посмотреть внимательно на все вокруг — и понять, конечно, куда я хочу.

Вчера я два часа говорила с немецкими студентами, которые посмотрели «Джой» и хотели узнать, «как такое возможно». Это было любопытно и вроде бы вдохновляюще для обеих сторон. Там были не только немцы, был бразилец, девушка из Молдовы, белорус, в общем, откуда только не, и я почувствовала то, чего мне не хватало в неслучившихся из-за короны моих кинофестивалях — какое-то расширение границ, нахождение новых людей, возможных друзей и соратников из других стран. Несмотря на корону, в этом году все-таки этот круг стал шире — я дружу с бразильцем, у меня теперь есть знакомые в Узбекистане и вот новые знакомые в Германии, которые выразили готовность помогать, когда я соберусь к ним (а мне там тоже когда-нибудь, надеюсь, снимать). Это вызывает у меня очень приятное тепло внутри — как будто вот и там и тут кто-то уже будет тебя ждать. Ты все еще одиночка без команды, но кто-то все равно может оказаться рядом.

В Москве осталось переделать тучу дел от Достоевского до игрового сериала, с которым как всегда неясно как быть, пока я буду таскаться по Узбекистану. Но я всегда верю, что умудрюсь успеть и то, и другое.

Единственное важное — я наконец почувствовала этой весной свой личный лимит. Я взяла слишком много, и это стало сильно влиять на качество всего сразу. Я выгорела, не могла делать даже что-то простое — но смогла восстановиться. Больше так чувствовать себя не хочу. Точно уверена, что лучше посижу немного без денег или в их ограниченном количестве, чем буду доводить себя до нервного перенапряжения. Все на свете все равно успеть нельзя — как-то вот только сейчас это до меня дошло.

Надеюсь, меня ждет интересный путь. Хочется пуститься в него с открытым сердцем.

Приехала и заболела — адски распереживалась, что пропускаю прогулку даже в Питере, а не в Москве. Для меня это всегда важно, я каждый раз заново верю и тут было так же — несколько дней подряд перед 23-м провела в разговорах и подслушиваниях белгородских жителей, которые меня вдохновляли. Все вокруг говорили о расследовании, о Навальном, о том, что нужно выходить. В поезде ехала с двумя тульскими мужиками, которые работают на уборке снега — всю дорогу спорили, один считал, что отравление постановка, другой — что все правда, но в дворец верили оба, и обоих он раздражал.
Быть в стороне сложно, сложно лежать на кровати с температурой, пока остальные идут. Я мучилась весь день, но я рада, что вышли мои друзья и близкие, рада за Питер и за Москву, за Читу, в которой полицейские отказались останавливать митинг и за Якутск, где люди вышли в -50. Я каждый раз спустя какое-то время говорю, что уже не верю в свое чувство чего-то большого и грядущего — но каждый раз на самом деле заново верю и буду верить еще.

Чтобы отвлечься я монтировала верблюда — он вышел аж в час с лишним, хотя мне кажется, что история должна быть поменьше, но я пока не знаю, как ее сократить. Опять ближе к концу умудрилась душераздирающе вставить русскую попсу — в Джое была панда, тут Карина Кросс поет, что только макс корж знает, о чем болит ее душа, и Никита идет на зимнюю встречу с верблюдом. Вот ведь вставишь такую музыку поверх, будет полная хрень, а когда оно само, что-то начинает работать. Искренне считаю, что это попса должна мне денег, а не я им за то, как я постоянно вплетаю их в повествование.

Проигрываю в голове разные сценарии встречи с ребятами из упсалы — мне нужны ваши семейные портреты, можно прийти к вам в гости, могу я познакомиться с вашими родителями? Не хочу больше бояться и культивировать свою боль — первую половину дня я страдала от того, что хочу домой и ненавижу этот город, а вторую начала злиться и придумала себе цель — хочу, чтобы в этом городе у меня что-то получилось, тогда проклятие падет, и я больше не буду его бояться.

Я трепетно отношусь к чужим семьям, какими бы они ни были — всегда испытываю странное и довольно приятное чувство, как будто играю в то, что и я из этой семьи. Так было сейчас у Никиты, домой к которому я случайно попала — выпивала с его родителями, даже успокоила их насчет его курения, хвалила салаты его мамы, а потом смогла начать снимать. Может быть, мне повезет и тут. Закидываюсь литрами чая и пытаюсь вспомнить, как круто ехать домой, когда ты понимаешь, что снял что-то, что-то закончил и впереди монтаж — тоже непросто, но ты все равно уже знаешь, что сможешь. Буду ждать этого чувства, а потом я вернусь домой к друзьям и близким и что-нибудь да не пропущу.

Закончилась белгородская история. Шли с Никитой до верблюда, а улица в поселке по пути называлась "сказка" — я это убого как-то сняла, но сам факт. Была и правда сказка — самые, по сумме, короткие мои съемки, раз неделя, два неделя и еще три зимних дня — вот и конец. Никита отметил др с родителями и за столом долго хвастался, как он бесстрашен перед верблюдом, а когда приехали к нему, как всегда боялся даже приблизиться. Но просто стоял и смотрел — так даже лучше. Странная история для меня — все время думаю, что все это я просто выдумала: одинокий мальчик, который сдружился с верблюдом и ослом, а потом остался один. Почему так работает, когда ставишь их рядом и когда снимаешь Никиту просто в спину? Почему в этом пространстве все снимается каким-то застывшим и при этом дико красивым? Дым, поле, верблюд, осел и мальчик. Тут была какая-то совсем другая магия, чем в "Джое", которую я так до конца и не разгадала. Даже монтаж совсем другой — все, кажется, именно от картинки и от этого странно текущего здесь времени.

Многое можно было сделать лучше — многое я упустила, о чем еще долго буду жалеть. Но так, наверно, всегда или почти всегда.

Отморозила пальцы, потому что никак не наловчусь снимать в перчатках. Аж до болячек. Вся тряслась, уронила в сугроб дорогущий фильтр — боюсь смотреть на него до сих пор, надеюсь, живой. Вообще на зимних съемках чувствую себя довольно дико: супер пузырь в трех свитерах, термобелье и пуховике все равно не способный стоять ровно и не создавать мелкую дрожь. Все вокруг такое красивое, а ты как лох ничего не можешь снять нормально.

Завтра в Питер — и снова в Упсалу. Не знаю, что меня там ждет, но пытаюсь остаться в том состоянии, в котором что-то может произойти в доккино — не психовать и не давить на все кнопки вокруг, а просто быть и быть внимательной.

Опять еду.

До метро проводил Юра, до поезда Леня. Я их люблю, и от этого все становится лучше. В последний день состояние почему-то стало ровнее. Мне нравится в сериале Lost простая штука: там врач, когда сильно боялся, позволял страху полностью завладеть собой, пока считает до пяти, а потом страх должен уйти. Я позволила страху завладеть мной чуть ли не на все январские праздники. Но в последний момент он ушел.

Удивительно будет увидеть Белгород зимой — и сам город, и хостел с открытой крышей, и поле, где был цирк, занесенное снегом.
Даже если все что может пойти не так, пойдет не так — буду решать проблемы на месте, волноваться о них заранее уже совсем бессмысленно — я волновалась итак слишком долго.

Потом будет снова Питер. К нему хорошо бы научиться относиться так, как я отношусь ко всем другим городам России — как к новым, странным, красивым, непонятным и интересным. Питеру я всегда отказываю заранее — как будто все о нем знаю с рождения. На самом деле это, конечно, не так.

Хорошо ехать на поезде в метель.
Нехорошо, конечно, потом в нее выходить.
Но если в ней будет верблюд — пожалуй можно и потерпеть.

Разогналась куда-то, не могла остановиться и даже перестала спать, как это уже случалось со мной несколько лет назад — тотально, так, что не помогают ни успокоительные, ни таблетки. Вроде нет съемок, но те, что в Питере, совсем не завершены, а как снимать хер знает, а что дальше тем более — корона, все онлайн, границы закрыты, а еще надо срочно допилить синопсис для игрового сериала.

До вчерашнего дня была в личном внутреннем аду, куда периодически себя помещаю, видимо, в качестве наказания за что-то. Иногда мне кажется, я просто принимаю решение не стараться — я объявляю себя скучной, бездарной, некрасивой, неинтересной людям и даже близким, а главное себе. Злюсь и стыжусь всего, что со мной связано.

Вчера я хотела все это выбросить из себя и начать спать — но я сделала это тоже целью, которую надо достичь, а значит отдавала на ее исполнение какую-то энергию, которой у меня не осталось и злилась, что ничего не выходит. Я хотела купить платье, которое мне давно нравилось, а его раскупили, я злилась и больше мне ничего не нравилось — я же жирная, некрасивая и вообще зачем все это.

А потом мне пришло голосовое, что наш игровой синопсис принят и слова о том, что в этом году «можно друг друга отпустить» и почему-то я вдруг отпустила. Поболтала с Даней из Упсалы, который написал мне «я так рад, что у тебя ничего не вышло, значит, ты вернешься», нашла с Леней платье лучше прежнего, закинулась валокордином и наконец уснула.

Утром подышала холодным воздухом и поскрипела снегом под ногами. Долго смотрела, как дети катаются на горке на ватрушках и как строится кинотеатр напротив. И мне все нравилось. Самый большой косяк усталости и того, что я требую от себя, наверно, больше, чем могу — что рано или поздно я забываю, что жизнь кайфовая штука, и мне всегда просто нравилось за ней наблюдать. Кино пока не вышло, но и я не умерла, хотя сильно хотела исчезнуть. И слава богу, все продолжается, хотя, наверно, еще не раз повторится, как бы мне ни казалось, что я все поняла.

Дома расплавилась, как кусок масла на сковородке, не могу собрать себя обратно. Поняла, что дедлайны дедлайнами, но я в бесконечной гонке опять с августа без перерыва, и я чувствую то, что обычно называют выгоранием — нет сил и ничего не приносит радость. Двигаюсь медленно, но сегодня наконец села за монтаж — он меня как всегда не радует, ничего мне не нравится и кажется, что все грубо, рвано, и я не режиссер. Не хватило то ли времени, то ли сил, то ли решительности, то ли всего и сразу.

Хочется затихнуть хотя бы до Нового года, убраться в квартире, повесить хотя бы пару гирлянд, потому что мне хотелось в новой квартире устроить новый год, а все так вышло, что некогда и неясно каким он будет. Хочется готовить вкусную еду так, чтобы не вспоминать о коронавирусной херне, не позволяющей мне ничего есть, валяться в ванной, читать и спать так, будто надо мной ничего не висит не сделанного и не сданного.

Иногда вспоминаю про то, что когда-нибудь, может, еще будут фесты для Джоя в реальности, как минимум рижский артдокфест и в голове только куча вопросов: где я буду в это время, смогу ли я там присутствовать, где я буду, когда надо будет делать визу, все это никак не вписывается в этот бешеный съемочный график, и проще не думать об этом вообще.

Вчера подписала договор еще и на игровой сериал — так странно, в том самом месте, где мы с Рикке впервые работали как сценаристы. Тогда еще бесплатно и почти круглосуточно — сидели в офисе тв3, разрабатывали кучу разных концепций, из которых потом ничего не вышло. Но мы тогда к этому относились дико серьезно. Такое огромное здание, похожее на стеклянный пузырь с видом из офиса на мечеть.

На душе какой-то тихий мрак, в котором хочется раствориться на время, как будто из него же можно взять силы. От маски запотевают очки, а мне нужно сходить за сигаретами — чувствую себя каждый раз, как ежик в тумане. Неужели когда-то теперь будет иначе.

Все время хочется в конце оправдаться — я знаю, что повезло, знаю, что все круто в целом и что есть возможность делать, что делаю. Не ною, просто устала и не могу позволить себе устать — в этом я всегда виновата только сама.

Задолбалась снимать подростков/детей не потому, что мне с ними плохо, а потому что рано или поздно почти всегда на пути возникают возмущенные взрослые: или родители, или руководители, которые уверены, что человек в 15-16 лет не имеет мозгов сам, чтобы решать позвать меня гулять с ним с камерой или нет. С одной стороны, можно, наверно, их понять, с другой, у меня возникают яркие флешбеки в свое детство с гиперопекой, и понимать уже не так хочется.

В общем, моя история с Упсалой пока что подходит к концу. Я не хочу ссориться с руководством и хочу иметь возможность приехать еще раз, если монтаж не сложится из 12 съемочных дней (по сравнению с Джоем это вообще ни о чем, но Белгород сложился из шести, так что кто знает).

Я успела погулять с ними один раз — это не так уж много материала. Но мне было весело, как в Русиново — они почти сразу потащили меня на заброшку в самом центре Питера, которая оказалась пострашнее пустых заводов в Калужской области. Азбек вообще отказался туда лезть (и я его понимаю) — лестница обвалилась на 3/4, остались только маленькие шатающиеся огрызки в стене, через которые надо перепрыгивать и при этом не упасть назад с довольно большой высоты. Вверх оказалось почему-то проще, чем вниз — спускаясь я мысленно уже объясняла всем друзьям, как я умудрилась сломать себе ногу, но все-таки сползла. Они меня все спрашивали, расскажи, а где ты лазала в детстве, а я нигде не лазала, мне приперло шататься по заброшкам уже в 20 с лишним, зато теперь только держи.

Петербург замерз и превратился в охуенный квест для оператора, потому что все тротуары покрыты толстым слоем льда и ничем не посыпаны — снимая на ходу, тоже прощалась то с камерой, то с ногами. В итоге мои ребята просто катались по нему на жопе, сбивая друг друга с ног, полезли на жд пути, и мы с Сарваром даже придумали, что с чем смонтировать там и в Упсале.

Всего могло бы быть больше — мы очень много общались за кадром, просто так, а это обычно для меня предвестник того, что потом и в кадре что-то случится, потому что вы станете достаточно близки. Но они дети, я — взрослая, и другим взрослым это не нравится.

В среду возвращаюсь в столицу — надеюсь, из этого почти месяца в Питере что-то да выйдет. Это две истории из восьми — и кажется, дальше только сложнее. Но я рада, что эти дети случились со мной — их я точно запомню.

Ребята из "Упсалы" ушли в онлайн раньше намеченного — должны были последний раз заниматься в это воскресенье, а в итоге во вторник я еще издалека увидела, что стеклянный коридор между шатром и зданием не светится, и никто по нему не бегает туда-сюда. На мое счастье их преподавательница по хореографии не захотела вести онлайн из дома, поэтому танцевала в пустом зале перед ноутбуком, где было всего трое из всей группы — у остальных или проблемы с Интернетом, или они тупо не хотят онлайн (можно понять). Короче, атмосфера была печальной.

Ходила по пустым раздевалкам, шатру и кухне. На кухне впервые заметила подвески к люстре из трех разноцветных слонов, как над колыбелью. Странно, что не замечала раньше — они довольно большие. Но видимо я слишком всматривалась в детей.

Написала Сарвару, и он обещал позвать меня гулять с ними в субботу — это уже завтра. Я всегда нервничаю в таких случаях, чтобы он не забыл и не передумал. Мне не хватает этой тусовки в разных смыслах — и для кино. И для себя. Мне обидно, что я сблизилась с ними — только-только. Что я почувствовала какую-то любовь, схожую с героями "Джоя" и которой у меня не случилось в таком масштабе в Белгороде. И пуф — пустой зал.

Да, наверно, можно вернуться и попытаться еще раз. Но во-первых, все равно жаль это время — оно становилось для меня немного магическим. Мне стало нравиться жить в их ритме, приезжать в цирк каждый вечер, мы вместе планировали провести весь декабрь — а там, я думала, может они встретят Новый год хотя бы частично вместе или я окажусь с кем-то из них. Все исчезло. А во-вторых, я чувствую, что это нельзя позволять себе слишком часто в режиме моего сериала. У меня уже висит Белгород в январе, висит Росгосцирк в Москве, если я сейчас подвешу Упсалу, а потом еще что-то, я тупо боюсь сломать позвоночник — всегда думаю, что я вытащу и затащу все на свете, но на самом деле я довольно быстро выдыхаюсь и могу искренне вкладываться только во что-то одно — и по очереди. Короче, магии не случится — как минимум, потому что у меня лопнет голова.

Со среды монтирую — и то радуюсь, то ужасаюсь, как всегда не знаю, как это все собрать и соберется ли. Между делом насмотрелась "Хода королевы" и выдумала себе образ такой одержимой одиночки — курю по пачке в день на кухне в майке и трусах, думаю только о кино, в общем, образ безусловно предполагает мою гениальность, к которой в жизни я отношения не имею. Но всегда приятно на себя примерить.

В Питере выпал снег — почему-то это жутко меня обрадовало.

Смешно так каждый раз и странно: еду в поезде обратно в Питер, смотрю фотки с Артдокфеста. Я попала на Артдокфест? Меня показали в Октябре?
Не я, наверно. Или я, но рано или поздно все поймут, что я хуйня, прямо как Яна говорит в конце Джоя.
Или это один раз повезло. А больше не повезет.
Видно же, что я пустая, что я ни о чем, что я ничего не могу придумать, создать, что я поверхностная.
На Любимовке было так же.

И вроде мне смешно от того, что я знаю наизусть эти мысли, и я уже даже к ним готова. Пускай пройдут в моей голове своей дорогой, мне к счастью, есть чем заняться. Но они, такие падлы, все равно имеют свой вес.

Но все это было здорово, безумно приятно и круто. Это по крайней мере уже никто не отменит.

Перестала бояться и полюбила верхние полки в поездах. Вот это реальный шаг вперед)

Почти каждые съемки кто-нибудь меня спрашивает: а сколько ты тут еще будешь? И я сжимаюсь, думаю, наверно, хотят, чтобы поскорее ушла.

Ну сейчас, говорю, до конца декабря уж точно. А там посмотрим.

Отвечают — круто! Как хорошо, что не уезжаешь.

И мир становится сразу снова цветным, даже в Санкт-Петербурге.

Вообще я кошмарно сентиментальна на съемках. Когда в начале кто-то не принимает, ощущаю все как личную трагедию, большую боль. Но потом в другую сторону. Сегодня все одевались в коридоре после поздней тренировки, и я как-то долго возилась — все дети ушли. Думаю, ну ладно, ничего, дойду одна. Выхожу, а они кричат мне из-за угла «Даша, мы тебя ждем!» А у меня был ужасно хуевый день из всяких мелочей и вдруг все это исчезло, и я почему-то чуть не расплакалась от радости, что они меня просто ждут. И что мы можем просто поболтать по пути до метро.

Почти ничего не сняла, вряд ли из сегодня есть стоящие кадры. Вообще пока все это какая-то каша. Но у меня в голове крутится только это почему-то, что они вот вышли все вместе и подумали, что надо меня подождать — и мне хорошо.