ДА @dashapochitasha
Showing posts older than #24 · Back to latest
«Сад всегда был вовлечен в танец со смертью. Он никак не мог стать копией Эдема, этого плодородного рая, где яблони цветут и одновременно зреют, как у Мильтона, «пестрея красками и золотясь». Всё это время я сопротивлялась таким мыслям, азартно гналась за совершенством, расстраивалась, когда растения вяли или умирали. Как будто моей задачей было сохранять зрительную иллюзию, как будто сад не мог смотреться хорошо, пока мне не удастся удалить всякое свидетельство смерти»
«Эта книга зовётся садом открытым, рвущимся через край. Такая еретическая мечта, рай для всех. Выводи ее на воздух, вытрясай семена»
«Однажды, когда мне было двадцать с чем-то, я прочла какой-то список правил жизни и так впечатлилась, что переписала все эти правила в черный блокнотик, который в те годы забивала изречениями и советами о том, как быть личностью. Мое любимое правило гласило, что нужно развести сад, неважно надолго ли ты задержишься в этом месте. Может, эти сады и не сохранятся, но разве не лучше продолжать свой путь, оставляя за собой клубы пыльцы, как Джонни Яблочное Семечко?»
«Я сказала себе, что если заполучу сад Румэри, то не только воссоздам его, но и прослежу, как он переплетается с историей, как непременно должен быть вписан в нее даже самый крошечный садик, ведь любое растение – это путешественник в пространстве и времени»
«.. сад – мечта о рае..»
«Когда я вернулся домой, дети крепко спали, а Джен смотрела телевизор в гостиной.
- Я знаю, где ты был, - сказала она. – Было ужасно?
Да. Но я только и позволил себе, что пожать плечам. Повернулся спиной, чтобы она не видела моего лица. Мне захотелось выключить новости по телевизору, в которых журналисты с таким возбуждением обсуждали случившееся в Хангерфорде. Для меня же в этих погибших больше не было ничего волнительного. Это были просто мужчины и женщины, безжалостно убитые, когда они занимались своими повседневными делами, которые казались им важными и срочными, пока не пришел столь внезапный конец. Для них уже ничто не было важно. Спешить было некуда»
« Больные озадаченно смотрят друг на друга и опять на дверь откуда доносится голос… голос такой, как будто он над ними и говорит вниз, как будто парит метрах в двадцати над землей, кричит тем, кто внизу….слышу, как идет по коридору, и идет сильно, вот уж не пробирается: у него железо в каблуках и стучит по полу, как конские подковы… разговором он напоминает папу, голос громкий и озорной; но на папу сам не похож: папа был чистокровный колумбийский индеец, вождь – твердый и глянцевый как оружейный приклад. А этот рыжий, с длинными рыжими баками и всклокоченными, давно не стриженными кудрями, выбивающимися из-под шапки, и весь он такой же широкий, как папа был высокий: челюсть широкая, и плечи, грудь, и широкая зубастая улыбка, - и твердость в нем другая, чем у папы, - твердость бейсбольного мяча под обшарпанной кожей… помню как сжали мою руку его толстые сильные пальцы, и с ней произошло что-то странное, она стала разбухать, будто он вливал в неё свою кровь. В ней заиграла кровь и сила»
«.. по-настоящему сильным до тех пор не будешь, пока не научишься видеть во всем смешную сторону.»
«Когда говорят о каком-то блюде, непременно описывают его вкус. Если ингредиенты – это слова, то вкус продукта – то же самое, что смысл слова. Но в Бейруте я каждый день пробую не «букет вкусов», а «букет ароматов». Может быть, аромат продукта – то же самое, что звучание слова? Сравнение кажется слишком буквальным, но так же, как звучание выходит на первый план в поэзии, так и в ливанской кухне аромат обретает решающее значение. Можно назвать ее «певучей» »
«Японцы часто говорят, что в их кухне «последние приправы у тебя во рту». Человек волен смешивать рис и само кушанье, захватывая их палочками в нужной пропорции и достигая желаемой степени солености. В сущности, каждый из компонентов обладает простым и узнаваемым вкусом, но во рту можно сочетать их по своему усмотрению. В ливанской кухне, напротив, «последний штрих добавляется» в тарелку. Каждый, как и на палитре, может смешивать цвета и вкусы создавая перед собой собственной блюдо»
«Когда начиналась бомбардировка, отец готовил коктейли Маргарита и торжественно сообщал, что настал час аперитива. Мы все спускались в укрытие. Там он угощал Маргаритой соседей, а мы, дети, грызли фисташки и другие закуски. Взрослые пили и пьянели. Конечно, теперь я понимаю: так они защищались от суровой реальности, но, думаю, что поведение моих родителей, которые, не выдавая своей тревоги, стремились привнести в жизнь хоть немного праздника, - здорово помогло мне пережить этот период… Разумеется, для Маргариты необходим лед. Мы запускали генератор, чтобы включить морозилку! Можно подумать, что во время войны тратить электричество, чтобы сделать лед – безумие. Но для отца это было жизненно необходимо, да и для нас тоже, честно говоря»
«Видишь ливанский флаг – он бело-зелено-красный? А знаешь, почему? Это цвета табуле: лук-петрушка-томат!»
«Вообразите: вы стоите ночью у окна на шестом, или семнадцатом этаже какого-нибудь здания. Город открывается вам как набор клеток, сотней тысяч окон: какие-то темны, а какие-то залиты зеленым или белым, или золотым светом. В них туда-сюда проплывают незнакомцы, хлопочут наедине с собой. Вам их видно, однако до них не добраться, и потому это обыденное городское явление, во всякую ночь, в любом городе мира , сообщает даже самым общительным трепет одиночества, его неуютное сочетание разобщенности и наготы»
«В эпоху бумаги, в прошлом веке, я так читала – закапывалась в книгу, а теперь глазела на экран – на моего катектического серебряного возлюбленного. <…> Чего я хотела? Что искала? Что я там делала, часы напролет? Противоречивые вещи. Хотела знать, что происходит. Хотела подпитки. Хотела и соприкасаться, и беречь свое личное, собственное пространство. Хотела щелкать и щелкать, пока не заискрят мои синапсы, пока меня не затопит чрезмерностью. Хотела заворожить себя данными, цветными точками, стать пустой, заглушить всякое ползучее тревожное чувство того, кем я на самом деле была, уничтожить ощущения. В то же время хотела проснуться, быть политически и общественно вовлеченной. И заявить о своем присутствии хотела, перечислить свои интересы и возражения, уведомить мир о том, что я еще здесь, думаю пальцами, пусть даже почти полностью утратила навык речи. Хотела смотреть и хотела быть зримой – и почему-то проще было добиваться этого посредством экрана»
« В тот майский вечер, когда маргаритки закрывали на ночь свои бутоны, кайры и моевки с полными клювами песчанок для своих птенцов возвращались на утёсы, а овцы укрывались за стенами из камней, началась моя история. Я пришла в этот островной мир, а отца оттуда будто выдернуло. Я родилась на три недели раньше срока - и это стало триггером для очередного его маниакального эпизода»
«Каждый день на Папее наступает момент, когда я оглядываюсь назад, поворачиваясь лицом к северному ветру, смотрю на побережье, где только что шла, - и у меня начинает ныть сердце. Я вижу стаю скворцов - сотни птиц, образующих переменчивые фигуры, скрывающихся от хищников и летящих друг за другом в поисках ночлега. Ветер с такой силой бьёт мне в спину, что я невольно перехожу на бег и смеюсь. Я спокойна, но остаюсь настороже. Проведя на Папее несколько недель, я всегда в курсе, какая сейчас высота прилива, в каком направлении дует ветер, когда солнце всходит и заходит, в какой фазе луна»
«Пусть на меня льётся дождь, пусть меня обжигает огонь. Я чувствую себя молнией в замедленном движении. Во мне столько глубины, во мне есть ещё неизведанное. Я вибрирую с такой частотой, которую не в силах уловить человеческий глаз. Я готова быть смелой. С верхней палубы парома я наблюдаю, как Папей исчезает за горизонтом. Последние два года тянутся за мной и блестят, как следы что оставляет за собой паром. Во мне кипит энергия»