С интересом слежу за дискуссией молодых церковных интеллектуалов об образе церкви. Кирилл Алексин предлагает образ церкви как бытия-в-общении, в которой возникает “свободная возможность неодиночества”, как говорила Анна Шмаина-Великанова. В такой церкви можно по-разному жить вместе, по-разному преодолевать одиночество. Пётр Пашков отстаивает возможность побыть одному и общаться с Богом напрямую, а не через общение с другими людьми. Короче, такой классический спор коммунитаристов с либералами.

Это очень ценная дискуссия во многих смыслах. В ней можно найти разные важные аспекты. Я вижу в позиции сторон, прежде всего, реакцию на современные тенденции в церковной практике и теории. Конечно, я немного утрирую обе позиции, чтобы более выпукло показать, на что они реагируют, и сразу оговорюсь, что лишь отталкиваюсь от конкретных авторов, но дальше рассматриваю эти позиции обобщённо. Они достаточно распространённые в церковной среде. В обеих позициях есть своя правда и свои недостатки.

Кирилл реагирует на всё большую индивидуализацию церковной жизни и практики. И эта тревога атомизации преодолевается через устаревший романтический образ общины и общения. Образ – оторванный от реальности и репрессивный в своей логической законченности. Церковное общение – это не только общение с приятными тебе людьми, но и вообще со всеми, кто в церкви, в том числе и неприятными, предающими тебя, старающимися подчинить тебя своей власти. Потому что церковь – это не клуб по интересам. В чем церковность такого общения? В центрированности общения на богослужении, то есть включённости в клерикальную структуру. Обратная сторона образа церкви как бытия-в-общении – инфантильный идеализм: возьмёмся за руки друзья… В это время клерикальная власть давит идеалистов по одиночке, никто из них не может организовать ей коллективный отпор. Община и общение так и остаются в идеальном мире, даже сплочённый церковный коллектив, в конце концов, сдаёт своих под давлением власти.

Пётр реагирует на репрессивность коллективистской православной экклезиологии (именно богословия, а не практики), которая действительно, даже в самых лучших своих вариантах, не оставляет места индивидуальному. Это вполне справедливо. Вместо этого он предлагает наивно-реалистический вариант прямого общения с Богом. Это, кстати, распространённая позиция: главное личная встреча со Христом, а всё остальное приложится. Но как она выглядит, что это вообще такое? Надеюсь, что не как общение с воображаемым другом. Нет, прямое общение с Богом – это путь самообмана и прелести. И чтобы на него не встать нужен кто-то рядом, способный адекватно оценить твоё состояние. Нужен другой человек. Запереться в башне из слоновой кости индивидуальной книжной аскетики и богословия – значит потерять контакт с реальностью.

Кажется, Юнг писал, что человек в процессе своего религиозного взросления всё больше начинает тяготеть к одиночеству, потому что всё больше осознаёт, что у него есть индивидуальная траектория движения, а коллективизм её пытается нивелировать. Но в какой-то момент процесс взросления входит в такую стадию, что человек уже готов поделиться своим опытом с другими, и тогда он начинает стремиться от одиночества к общению. Проблема в том, что ни инфантильный идеализм, ни наивный реализм не дают повзрослеть.