Невнятная мысль, которую я никак не могу оформить во что-то понятное хотя бы мне самому. Делюсь, чтобы ее не забыть.

Как будто большая часть христианской мысли ХХ века (и по инерции — XXI) озабочена вопросом об общении. Впрочем, не только христианской: потребность жаться друг к другу, чтобы выжить, в современном мире особо не ощущается (хотя это иллюзия), и многие большие умы последних столетий как будто изо всех сил пытаются придумать, как, что (и главное — зачем) надо делать, чтобы не оставаться в одиночестве. Ищут основания для связи между людьми. Этим же озабочены и большие «проекты» новейшего времени: не оставайся в стороне, мы вместе, пролетарии всех стран, объединяйтесь, commitment, возьмемся за руки, друзья.

Когда таким становится богословие, у меня остаются недоумения. Почему все-таки церковность многие сегодня готовы определить в первую (чуть ли не в единственную) очередь как человеческое «неодиночество», как «жить-вместе», как «бытие-в-общении» с другими?

Маритен полвека назад сетовал, что для современных ему католиков «проявления вовлеченности и приверженности (engagements and commitments) (желательно, групповые) заменяют “эгоцентрический” поиск близости с Богом, а… массовый активизм занимает место предписания Иисуса Христа: “Войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне” (Мф. 6:6)». Мол, «щедрая растрата себя в… непрерывном диалоге со всеми подряд [не оставляет места для] малейших попыток сосредоточить свой ум» [1].

И я тоже разделяю его недоумения. Можно ли общаться с Богом как с Богом? Понятно, что не любящий брата не может любить Бога. Но доступен ли Бог непосредственному восприятию? Как будто для некоторых авторов с Богом общаться индивидуально нельзя — только через общение с другими людьми. А мне всегда казалось, что у отцов мы приближаемся друг ко другу постольку, поскольку приближаемся к Богу, но не наоборот (см.: Doroth. Gaz. Doct. 6). Ту же проблему отмечает и Ларше: «Личное отношение (в классическом смысле) каждого верующего с Богом ко всему прочему сильно и откровенно обесценено Зизиуласом, который видит в нем индивидуалистский подход…» [2]

***

И дальше, на уже собственно богословском уровне: противопоставление личности и индивида.

«Личность, утверждающая себя как индивид и заключающая себя в пределах своей частной природы, не может в полноте себя осуществлять — она оскудевает. Но, отказываясь от своего содержимого, свободно отдавая его, переставая существовать для себя самой, личность полностью выражает себя в единой природе всех» [3].

Собственно, Зизиулас говорит, что индивидуализация, разделение «бытия» и «общения» — это и есть первородный грех, и есть смерть, а общение и есть преодоление смерти и первородного греха [4] (та же мысль о разделении как о единственном зле есть у Соловьева [5]):

«Смерть приходит в мир не как наказание за непослушание, а как результат индивидуализации природы, которой отныне подчинен весь космос… Спасение от последствий грехопадения, таким образом, предполагает, что истина должна быть в полной мере применена к существованию, чтобы жизнь сделалась истинной, т. е. бессмертной… Однако она может быть достигнута только тогда, когда индивидуализация природы будет преобразована в общение, тождественное бытию».

Понятно же, что именно эта теология дает описанное выше понятие о Церкви?

***

Видится в такой тотальности «общения» между людьми какое-то посягательство на тождество каждого человека — каждого, не побоюсь этого nomen odiosum, индивида! — самому себе. Где же место для собственного, для невыражаемого? Для того, что между индивидуальной душой и Богом? Для предстояния Единому наедине?

Да даже и для того, что между одной душой и другой, без участия всех? (Достоевский писал, что брак есть акт эгоизма: «…величайшее оттолкновение от гуманизма, совершенное обособление пары от всех (мало остается для всех). Семейство есть закон природы, но все-таки ненормальное, эгоистическое в полном смысле состояние» [6])

И не по себе от мысли, что как будто вовсе не остается места для личного — как будто человек все-таки отменяется.