Алексей Гагинский несколько дней назад
опубликовал “Манифест Теоэстетики”. В нашем богословском пространстве – уже второй манифест после Ре-Ортодоксии отца Вячеслава Рубского. Для развития богословской мысли – это важное событие. Выскажу пока три соображения относительно нового манифеста.
1. Я долго думал, с каким художественным стилем можно соотнести этот манифест? На мой взгляд, это важно, чтобы правильно понять само явление, потому что, читая появившуюся критику, я вижу, что её часть связана с чисто стилистическими расхождениями. Теоэстетика как проект появилась благодаря ранним работам Дэвида Бентли Харта – его “богословствование молотом” задало тот стиль, который мы видим в манифесте. И хотя российские теоэстеты все эти годы пытались выйти из-под длинной тени Харта, его стилистическое и идейное влияние остается решающим.
Так вот, на мой взгляд, теоэстетика – это фовизм, дикая русская богословская мысль. Дикая – в хорошем смысле слова: экспрессия, чистые и яркие цвета, угловатые формы, открытость приёма, интуитивность и инстинктивность, спонтанность и, конечно, определённая наивность. И если Харт – это богословский Матисс, то Гагинский и Давыдов – Пётр Кончаловский и Илья Машков (оба – на картинке). Поэтому характерный для теоэстетов брутализм – это не досадный недостаток, а основа их стиля. Кого-то эта незамутнёная священная агрессия привлекает, кого-то отталкивает, но точно не оставляет равнодушным.
2. Теоэстетика в варианте Гагинского–Харта – это
vita activa, а не
contemplativa. Она – не про молчаливое созерцание, а про риторику и действие. В ней слишком выделяется преобразовательный мотив: мы наш, мы старый/новый мир построим. Образ “поворота сибирских рек”, который Алексей использует в манифесте, – очень красноречив. Это активистская, а не созерцательная стратегия. Долой монашеское самодержавие, свободу священникам, вся власть мирянам!
Но активистское предложение остаётся очень размытым и неясным:
“Если ты художник, скульптор, архитектор, не откладывай свой труд в сторону, — пиши, лепи, проектируй, — во славу Божию! <…> Если ты IT, AI разработчик, — сочиняй, обучай, программируй, — во славу Божию! <…> Что бы ты ни делал, преображай свой труд!” Риторически всё прекрасно, но что это значит на практике? Преображай с помощью чего, если старая теология безнадежно отстала? От манифеста ждёшь конкретных богословских предложений, которые позволят поменять мышление и практику, но вместо них – общие слова. Если что, призывы “преображай!”, “твори!” и т. п. ничего не дают без конкретики. В теоэстетике пока отсутствует позитивная программа. Я бы сказал, что принятие мира и телесности могло бы ей стать, но нужны конкретные предложения.
3. Главная проблема теоэстетики – её оторванность от реальности. Это слишком идеалистический проект, который слеп по отношению к актуальной религиозной ситуации. Манифест начинается со слов об упадке христианства, и для меня – это главное свидетельство отрыва. Реально существует только то христианство, которое есть сейчас. Всё остальное – это либо образы прошлого, либо проекции в будущее. И то, и другое – иллюзии. Теоэстетика ностальгирует по первым и планирует вторые, а настоящее – ускользает. Я не увидел в манифесте осмысления актуальных запросов верующих к церкви – индивидуализм, ориентированность на практику и т. д. А секуляризм уже давно никого не волнует.
Я уже сказал про зависимость от Харта, но есть ещё одна фигура, которая мешает теоэстетике реализовать свой активизм – это швейцарский затворник Бальтазар. На мой взгляд, они стилистически несовместимы. Дикой и брутальной российской теоэстетике тесно в бальтазарианской барочной башне из слоновой кости. Из неё она не видит, что происходит вокруг. Эта башня сдерживает витализм российского проекта, Бальтазар делает его скучным и занудным (см. книги Давыдова), а потому малопривлекательным. Сюда бы по стилю больше подошёл Тейяр или Бергсон.
В общем есть, что обсуждать дальше…
