дарина в командировке

Поделюсь маленьким наблюдением, которое преследует меня в последние месяцы.

На парах по советскому кино всегда показываю студентам фрагмент из Доживем до понедельника — эпизод разговора Мельникова со Светланой Михайловной в актовом зале, где он в одиночестве музицирует после проведенных уроков. Атмосфера там вроде бы располагает к интимному разговору, может быть, даже какому-то душевному сближению, но то, что оно не случится, становится понятно уже в самом начале, когда завуч называет пьесу Грига не Одиноким странником, а Одиноким пешеходом. Между странником и пешеходом, как и между собеседниками, — интонационная пропасть. Но вообще интересно, как в советской интеллигентской культуре, которой на самом деле не близок был угар всеобщего просвещения, всякая неграмотная речь (на почве которой у того же Мельникова чуть раньше был конфликт с другой коллегой) мигом выдает чужака — и это снова и снова описывается в литературе.

Только за последние два месяца я вовсе без намерения что-то такое искать встретила подобные эпизоды в трех (!) совершенно разных советских текстах.

У Лидии Чуковской в Софье Петровне героиня «держит себя надменно с теми, кто пишет "репитиция" и "коликтив"» и о коллеге, в будущем оказавшейся стукачкой, говорит:

...ошибка чуть ли не в каждом слове, нахально курит и болтает во время работы

У Юрия Трифонова с Старике главный герой чувствует сбой в доверии к вроде бы политически родственному товарищу (к тому же в разгар Гражданской войны!), когда тот придумывает нелепую идиому:

Эта фраза настолько изумительна, что, не сдержавшись, я делаю замечание: «Пройти Карфагеном нельзя... Можно разрушить, как был разрушен Карфаген». Стоячий взор из-под тяжелых век замер на мне. Раздельно и твердо: «По этому хутору я пройду Карфагеном! Понятно я говорю?!»

Но мой любимый пример — из повести И. Грековой На испытаниях, он более тонкий. Там ирония в адрес неграмотной речи, в отличие от примера из фильма Ростоцкого, напротив открывает возможность к сближению, позволяет ощутить в толпе коллег присутствие своего человека. В маленьком городке, куда по работе отправляется группа советских ученых, все пьют и даже хвалят так называемое плодоягодное вино — И. Грекова сама постоянно использует это чудовищное слово (явно маркирующее не менее чудовищный вкус им обозначенного напитка) в авторском тексте, из-за чего по ходу повествования оно начинает казаться вполне адекватным, пока эту ложную нормативность не разрушает диалог явно симпатичных героев:

— Скажите, а какое вино вы любите?
— Плодоягодное...
— Не шутите, я говорю серьезно.

Не всегда удается действительно сделать что-то подобное, но каждый год 1 сентября меня страшно тянет на нос Васильевского острова. Хочется побродить по Менделеевской, обойти с разных сторон Здание Двенадцати коллегий, постоять на площади Сахарова, поплутать в лабиринте переулков на пути к проспектам. Этот день для меня — настоящий Новый год, и немудрено по такому случаю возвращаться в место, где прошло самое радостное 1 сентября. Был 2012 год — я только что переехала в Петербург и вместе с однокурсниками отправилась из ПУНКа на Ваську получать студенческий и знакомиться с СПбГУ. Остроту этого ничем не замутненного счастья не получится повторить, но мне все равно нравится приходить сюда и поглядывать на нынешних первокурсников — тем более, так выходит, что мой собственный академический год давно не начинается обязательным походом в университет.

Я известная домоседка, и раньше необходимость вести пары дистанционно мало меня огорчала: не чувствуешь себя привязанной к работе, не надо рано вставать и тащиться куда-то в плохую погоду, легко избегать обременительных социальных контактов, в любой момент можно отлучиться из города на недельку-другую. Но чем дальше, тем обиднее мне подсчитывать, сколько этот формат крадет у обаяния университетской рутины. Ведь именно её, а не какие-то исключительные моменты, я воображала, когда фантазировала, кем стану, когда вырасту. Работа — это не только результаты и достижения, но и то, как выглядят типичные коридоры и кабинеты в здании, куда ты регулярно приходишь, как встречают тебя там охранники и вахтеры, какие темы ты обсуждаешь с коллегами за обедом, как шумит у вас на кафедре кофемашина, куда в перерыве вы идете перекурить, кто из студентов часто забегает перекинуться парой слов, с кем тебе вечером по пути до метро. Обросшая плотным слоем рутины работа уютна, как обжитая квартира, — пусть периодами этот уют и кажется опостылевшим, он помогает чувствовать себя дома.

Это еще одна причина, по которой 1 сентября я вспоминаю именно истфак. Из всех мест, где мне доводилось учиться или работать, там эти повседневные ритуалы были самыми фактурными. Мой истфак — это длиннющие коридоры, очереди к двум автоматам с эспрессо за 15 рублей, гардеробщица, знающая по именам, кажется, 1000 человек, огромный старый лекторий, в котором просыпаешь первые лекции, коллективные паломничества в столовую БАН за вкусной солянкой, опоясывающая все здание галерея, в перекур заполненная людьми, студенты в костюмах кирасиров, декаденток и белогвардейцев, не компетентные, а, скорее, легендарные преподаватели — герои баек и мифов.

Парадокс в том, что почти во всех отношениях — связанных с рабочей этикой или с толковостью учебного процесса — и Смольный (в расцвете сил), и Школа дизайна истфак, конечно же, превзойдут. Хорошие факультеты вообще похожи на бережно отремонтированную коммуналку старого фонда на какой-нибудь Петроградке, где уже имеющиеся жильцы тщательно подбирают себе новых соседей — приличных и близких по духу. Истфак же напоминал стихийно заселенный многоквартирный дом — с фриками, бродячими животными, текущей крышей и нежелательными постояльцами, ночующими прямо в подъезде, — что-то вроде многоэтажки из Фонтана Юрия Мамина. Спору нет, первый вариант гораздо комфортнее, но сколько историй можно рассказать про второй...

Берегите свою рутину в новом учебном году.

Подборка фотографий в стиле POV: ваш вайб, если поступили в университет 1 сентября 2012 года.

#кинокартографии

Представляем новый выпуск рубрики, в которой друзья нашей платформы – практики и исследователи – всматриваются в многообразные территории кино, размечают их местность и делятся своими находками.

Сегодня подборку «движения рабочих» составила Дарина Поликарпова – исследовательница кино, кандидатка философских наук, преподавательница Школы дизайна НИУ ВШЭ и авторка канала «дарина в командировке». Она выбрала шесть документальных фильмов, схватывающих ритм трудовой рутины:

В 2003 году американский художник Фил Ниблок выпустил под общим названием The Movement of People Working серию видео, которые снимал в течение нескольких десятилетий. Камера в них наблюдала, как человеческие руки (реже – фигуры) занимаются монотонным трудом, вроде стирки или плетения рыболовных сетей. В рутинных движениях рабочих, к которым обращался режиссер-наблюдатель конца XX века, можно было расслышать эхо «рабочего движения», волновавшего документалистов в начале того же столетия. Дзига Вертов и Виктор Турин, Йорис Ивенс и Бэзил Райт, Лео Гурвиц и Уиллард ван Дайк – по-разному увековечивали трудящихся, но непременно соотносили их с ритмом больших социальных и природных процессов. Рабочий – в авангарде; рабочий – пассажир первого вагона; рабочий – едет по основной магистрали, неважно, ведет та к Мировой революции или к Великой депрессии. Тело, захваченное процессом труда, и сегодня остается для документального кино объектом повышенной притягательности, хотя явно утрачивает жизнеустроительный пафос. В этом мельчании символическая фигура рабочего уступает место реальному человеку за работой, что парадоксальным образом облегчает солидарность с ним. Зритель, наверняка привыкший отвечать на телефонные звонки, томиться в общественном транспорте и потягивать бутылочку пива в конце трудовой смены, скорее признает родство с многоликим рабочим постиндустриального общества, чем с его сверхчеловеческим собратом, сконструированным и перемолотым великими стройками.

В подборку вошел фильма «Таня 5-я» Дмитрия Кубасова, доступный для просмотра на «Пилигриме».

Традиционно заболела в середине августа и, думая, на что истратить несколько температурных дней, отпущенных мне на лежание в кровати, спонтанно решила досмотреть Эйфорию. К числу поклонниц сериала не отношусь и за третий сезон вовсе не собиралась браться, но спасибо решению, принятому от нечего делать, за роскошные сутки.

Собственно, нет никакого противоречия в том, что последний сезон понравился человеку, скептически настроенному к ранним: у них общий набор персонажей, но за пятилетнюю паузу школьники (как и играющие их актеры) радикально повзрослели, а вслед за ними изменились и другие составляющие сериала. В Эйфории мне всегда критически не хватало действия. Первые подростковые сезоны предельно герметичны, их герои одержимы собой и не способны на полшага ступить за пределы своих драм, комплексов и фантазий. В третьем их замкнутая реальность расширяется буквально — события вынуждают перемещаться из Мексики в Техас, из Аризоны в Калифорнию. Персонажи теперь пересажены в действительно большой мир, который подкидывает им вызовы, тем самым принуждая повзрослеть и волей-неволей заинтересоваться чем-то, кроме самих себя. Третий сезон явно на стороне тех, кому достает мужества ответить на это движение — найти в жизни свой сюжет — потому что единственная героиня, предпочитающая остаться в нетребовательном вакууме, расплачивается за это далеко не самой трагической, но точно самой скучной драматургической линией.

Кадры Сэма Левинсона часто напоминают живые картины — в том числе и за это его так полюбило ориентированное на визуальность поколение tumblr и pinterest. Эта эстетика в третьем сезоне остается, но, как и герои, покоряясь необходимости что-то делать, усложняется. Тавтологичные виральные образы, годящиеся лишь для удовлетворения непритязательной аудитории соцсетей, здесь скорее высмеиваются (такие плодит Кэсси, чтобы привлечь подписчиков). А вот референсы (не только визуальные, но и сюжетные), с которыми работает сам Левинсон, подчеркнуто историчны: связаны не с популярным контентом, а с большой традицией Голливуда. Во многом герои Эйфории выглядят, говорят и действуют так, как заведено в вестернах, нуарах, мелодрамах, гангстерских фильмах и фильмах о мщении, — покоряясь кинематографическому канону, будто року или закону природы, перед которыми бессилен отдельный человек. Устав за два предыдущих сезона фантазировать исключительно о себе, теперь каждый из персонажей чувствует сопричастность большой национальной грезе — американской мечте, американской трагедии, американской красоте. Мечта о доме, оседлости, укорененности своей маленькой истории в Истории — один из ведущих мотивов сезона, о котором даже самые циничные герои постоянно говорят. Благодаря этому и любовь Левинсона к ретро (вспомним, например, что Эйфория сразу снималась на пленку) наконец-то перестает быть просто красивым фильтром и становится осмысленным стилистическим выбором, связанным с общей традиционалистской направленностью сезона. Она, конечно, многим не нравится, но, как по мне, любая вдумчивая интонация интереснее ее отсутствия.

Но помимо этих больших нарративов, третий сезон отлично работает и на уровне чистого действия: все уже справедливо попрощались с золотым веком сериалов, но некоторые эпизоды Эйфории потенциально кажутся такими же легендарными, как бомба, снесшая полголовы Густаво Фрингу (к слову, по выбору референсов очевидно, что великий сериал Во все тяжкие теперь тоже признаётся классикой американского кино). Не хочу портить кому-то еще не случившийся просмотр, но кто уже видел, возможно, согласится, что флэшбэк в детство Аламо, монолог про питона или тема с грузовиками в седьмой серии — это круто. Короче, смотрите, можно даже без температуры.

Почти неделю провели в дивном Тбилиси, и это, со времён мексиканских приключений, оказалось лучшим моим путешествием. Несмотря на недружелюбные муралы, содержание которых, как ни старайся, все же трудно не принимать на личный счет, мне с первого же дня все вокруг полюбилось. Тбилиси очень богемный, наполненный интеллигентным достоинством и ручной, не казенной красотой -- её несут резные балконы, таблички с номерами домов и другие детали, задающие пространству стиль. Люди здесь кажутся полноценными хозяевами своего города, воплощая какой-то анархический идеал владения общим языком без навязанных регламентов. Горожане бойко возводят самострой во дворах, сообща заботятся о ничейных животных, жестом останавливают машины, чтобы перейти дорогу не где надо, а где удобно, сквотируют руины и разбивают в них маленькие, но изобильные сады, где призывно шкварчит мясо и вино льется рекой. И, да: живи я в Тбилиси, боюсь, пришлось бы оставить попытки совсем отказаться от сигарет.

Но теперь уже вернулась не только в Петербург, но и в привычную среду анонсов и новостей — и, ого, сколько роскошных показов запланировали коллеги на конец августа. Петербуржцы могут посмотреть в Киноре фильмы о переживании лета (программа уже идет), москвичи сходить на недельный фестиваль экспериментального кино, собранный объединением ЦИКЛ, — он начнется сегодня.

Мои фавориты тоже распределились по двум городам.

Команда Музея «Гараж» (при особенном кураторском участии Алисы Насртдиновой) устраивает фантастическую и, насколько мне известно, долгожданную ретроспективу тайваньского кино, в которой прекрасно абсолютно все. И название (Печальный длинный летний день), и выбор фильмов, и их описания, и каждый ювелирно подобранный для анонсов кадр. Вот здесь все подробности — если живете в Москве, идите влюбляться в новое кино.

В Петербурге Кинора кооперируется с Домом кино (при особенном кураторском участии Дианы Абу Юсеф), чтобы показать на большом экране несколько фильмов Мишеля Суттера — одного из главных представителей изящной швейцарской новой волны. Подробности об этих сеансах здесь: где-нибудь увидимся!

знаешь, яша, мне кажется, хрен отсюда куда уедешь

Посмотрели вчера чудесный Непокой Леонида Шмелькова. Испытала подзабытое со времен последних фильмов Хлебникова и Мещаниновой чувство, что мое — российское — кино получилось не просто хорошим, а оно меня понимает, важные переживания со мной разделяет, да еще и выражает их так, как мне и в голову не придет: в какой-то чрезвычайно обаятельной манере. Можно ведь и в посте сказать что-то вроде: нет такого места и такой дороги, которые от сегодняшнего непокоя избавили бы. Я у таких текстов задерживаюсь на пару минут, ставлю им что-то дежурно-солидарное, вроде 💔 или 🕊, и иду дальше, не сильно, в общем, задетая. А тут хочется остаться надолго, вслушиваться в дивную мелодику всех этих фантомных зверушек, сексапильных движений, краснокожих скуфов, курящих тигров и босоногих женщин.

На полях замечу, что не меньшее мое удивление связано с отзывами о фильме: на леттербоксде, в кофейне, в очереди в уборную встретились люди, которые — кто с раздражением, кто с веселой озадаченностью — говорят: что-то я вообще не понял, про что и к чему это было. Эту реакцию, в свою очередь, не понимаю я: реально в русскоязычном пространстве еще остался такой карман, где Непокой можно принять за поток совершенно бессвязных, ни с чем в жизни не соотносящихся образов? Тогда напрашивается сиквел Покой — про отель, в котором тусуются люди, не понимающие, про какое такое состояние снята работа Шмелькова.

В прокате с 30 июля — сходите обязательно.

Одна моя коллега по Школе дизайна читает курс, который называется Одержимость местом. Не погружалась в его содержание, но ставлю такой диагноз своим отношениям с Москвой. Давно сбилась со счета, сколько раз сюда приезжала, но в ходе таких поездок мне становится лучше, если было плохо, и еще лучше, если и так было хорошо. Для меня Москва давно перестала быть равнодушным колоссом, каким ее часто описывают. Напротив, она – отдушина в почти пригородной доступности, к которой я сбегаю на несколько дней по три-четыре раза за год, когда Петербург становится слишком предсказуемым и тесным для раскованного пешего путешествия.

Проговариваю про себя, как считалочку или скороговорку: Пре-чис-тен-ка, Че-ре-муш-ки, Пуш-кин-ский, Чис-ты-е пру-ды. И мне становится так хорошо от этих вальяжных и панибратских московских топонимов – Покровок, Хитровок и Волхонок. Несмотря на их подчеркнутую старинность, Москва для меня – город совершенно советский: мне приходится напоминать себе, что ее век начался не со сталинской реконструкции. В Петербурге центральнее кольца спальных районов (потому я так их люблю) все советское так и кажется до сих пор незваным гостем в грязной обуви, которым «уплотнили» величавую дореволюционную культуру, Шариковым в квартире профессора Преображенского. Если мой город и ассоциируется с чем-то советским, то с людьми, которые «советскими» быть не собирались и именно поэтому сбегали в Петербург – как бежали тогда многие в русскую литературу, античную историю или искусство Возрождения – будто в эталонное ретротопическое пространство.

В московский ландшафт «советское», напротив, въехало с бесстыдством завоевателя, жертвами которого стали не только храмы, как было всюду, но и центральные районы: вспомнить хотя бы «Собачью площадку», раздавленную Новым Арбатом. Но я-то в СССР даже не родилась, так что в моем восприятии эти пространства уравнены в их принадлежности минувшему. Все советское – быт, мифы, грезы, литература и кино, архитектура и наука – для меня завораживающее прошлое, иными образами которого я одержима, как герой Лета в Бадене путешествием Достоевского, пусть и следуем мы противоположным маршрутом. Москва – лучшее место, чтобы касаться «советского» как культурного слоя, она любит и признает его, а не отторгает (это, к слову, заметно по институциям: за лето была на выставках в Зотове, в Гараже, в ГЭС-2 – везде советский фокус, который так и не прижился до сих пор в Петербурге). В этот раз даже отыграла немного метод Оливии Лэнг: в рамках своей «писательской командировки» съездила в Филевский парк к ДК Горбунова – походить по аллеям, где когда-то громоздились палатки с пиратскими кассетами. Заручаюсь, в общем, поддержкой города в непростом деле увековечивания еще одного фрагмента советско-московской культуры. Coming, но не soon.