Змея с ногами

Начинаем рабочую неделю с мысленных усилий, коллеги!

Ваша подписка на ребенка продлена

Прочитала в Guardian статью, о чем теперь разговаривают за ужином в Кремниевой долине. А заодно вспомнила выставку в Мультимедиа Арт-Музее и одну там инсталляцию.

Европейский исследователь ИИ несколько месяцев назад попал на такой ужин. Между переменами блюд хозяин дома обратился к гостям, все они работали в ИИ, и сказал: разве не удивительно, что мы последнее поколение людей, которому вообще придется размножаться биологически? Нам повезло родиться, когда сознание можно будет просто загрузить.

За столом немедленно заговорили про mind children, детей разума. Исследователь ИИ повернулся к соседу спросить, что это такое. Сосед ответил: ну это же книга, вы не читали книгу, боже, вам обязательно надо прочитать книгу.

Речь о книге «Mind Children: The Future of Robot and Human Intelligence» Ханса Моравека, написанной в 1988 году. Экономист и футуролог Робин Хансон из Университета Джорджа Мейсона говорит, что тогда она произвела большой резонанс в сообществе специалистов по робототехнике и машинному обучению.

По мнению Моравека, культурная эволюция давно перехватила у биологической роль главной силы, которая создает человека. Если довести это до логического конца, информация, кодирующая наших будущих потомков, переедет из ДНК в железо и софт. Такие дети разума могут получить мягкие живые тела, как у настоящих детей, а могут принять любую другую форму. Хансон считает эту революцию неизбежной, как только ИИ доберется до того, что специалисты согласятся называть человеческим уровнем интеллекта.

Анджела Аристиду из Университетского колледжа Лондона изучает, как ИИ применяют на практике, ее не удивляет возвращение к книге Моравека. То, что в 1988 году читалось как фантастика, людям внутри индустрии кажется вполне осуществимым. Пронатализм Илона Маска среди технологических людей скорее исключение, а вот мысль, что у биологического размножения тикают часики, распространена гораздо шире. 

Слово «ребенок» в этой картине мира придется сильно растянуть. Это может быть ИИ, которого двое родителей любовно лепят вместе, соединяя лучшее, как им кажется, что есть в них обоих. Может быть человек, загрузивший собственное сознание, чтобы оно пережило тело, и тогда ребенок ближе к клону. Во всех случаях появляется новое существо, а граница между собой, партнером и потомком расплывается. 

Вот тут я и вспомнила про Мультимедиа Арт-Музей. В рамках Биеннале на нижнем этаже показывали работу Елены Деми-довой и Максима Калмыкова «Нейрочадо 2.0 и архив наследственности». Художники годами пытались завести ребенка, в том числе через ЭКО, но генетические тесты раз за разом находили у эмбрионов нарушения, и пара прекратила попытки. Остались мозаичные эмбрионы, супруги хранят их в криокамере клиники, дожидаясь, когда коррекция эмбрионов дойдет до медицинской практики.

Ждать, возможно, придется десятилетия, и самих родителей к тому времени может уже не быть. Поэтому сына они растят прямо сейчас, нейросетевого, его зовут Саша. Портрет сгенерирован по детским фотографиям мамы, папы, бабушек и дедушек. Саше всегда три с половиной года. В инсталляции для него была обустроена комната: подарки от родных и друзей, плюшевый лев от сына маминой подруги, винтажные игрушки бабушки с дедушкой. С самим Сашей можно было поговорить через микрофон и наушники. Замысел в том, чтобы настоящий ребенок, когда он все-таки появится, увидел своего двойника и понял, каким его хотели видеть.

Аристиду не спорит с тем, что ИИ бывает полезен. Ее беспокоит, что будет, когда ИИ начнет заменять людей буквально: не дизайнера на нейросеть, а членов семьи.

Хансон говорит, что юристы и специалисты по этике над этим думают, но пока общество не начнет всерьез обсуждать свое постбиологическое будущее, предлагаемые ими предохранители обсуждать негде. И совсем никто не обсуждает главный вопрос: не смотрит ли человечество на собственный последний акт. Хансон утешает так: появление более сложных форм жизни не требует вымирания простых, иначе на Земле не осталось бы бактерий.

Утешение на любителя, конечно.

Дорогие друзья, я не только читаю книжки и пишу про них, но и вожу прогулки по независимым книжным магазинам Москвы - бук, так называемые, хоппинги!🙂

В это воскресенье мы пойдем гулять по Покровке: зайдем и в букинистический подвал, и в магазин самого любимого детского издательства, и в модное и уже полюбившееся Озеро!

Еще есть пара местечек на прогулку в ближайшее воскресенье — 20 сентября, билеты по ссылке. А на фото можно увидеть, как прошел бук-хоппинг в прошлые выходные (он был по другому маршруту, как-нибудь повторю и его тоже)

Кстати, читаю сейчас «Проект Борода» Татьяны Дубовской — там Тургенев с Флобером задумали мистификацию века по спасению Толстого от каторги. Но спойлерить не буду!

Независимые книжные

В общем, я тут долго думала и решила, что нужно написать текст про независимые книжные магазины, потому что раз уж мы ходим на букхоппинги, хорошо бы не только смотреть и покупать красивое, но и знать, как говорится, матчасть. Этот текст для тех, кто привык заказывать книжки на маркетплейсах и покупать в Читай-городе или, господи прости, в Библио-Глобусе. Для опытных покупателей, которые помнят пожар в Фаланстере, здесь не скажу ничего нового.

Начну с денег, это самый проверяемый аргумент. Американская ассоциация книготорговцев вместе с исследовательской компанией Civic Economics в 2022 году посчитала, что около 29% выручки независимого книжного возвращается в местную экономику почти сразу: зарплаты продавцам, аренда, работа подрядчиков, закупки у соседей. Локальный эффект от той же суммы, потраченной у независимого продавца, получается на 405% больше, чем от покупки на Amazon (смело подставляйте Озон).

Вторая цифра про рабочие места. Institute for Local Self-Reliance считает, что на каждые 10 млн долларов продаж у Amazon приходится 19 рабочих мест, у обычной офлайновой розницы 47, а если брать только независимые магазины, то от 52 до 57. То есть платформа не создает рабочие места взамен магазинных, а вычитает их.

Гораздо интереснее история с выбором книг (размер каталога тут ни при чем). На маркетплейсе может лежать миллион названий, но читатель видит первую страницу выдачи, блок «подобрали по вашим интересам», рекламные места и подборки. Все остальное формально существует и практически невидимо. Рекомендательная система учится на прошлых покупках, поэтому у нее есть встроенный стимул показывать то, что уже хорошо продается. Книга получает первые продажи, алгоритм показывает ее большему числу людей, продажи растут, алгоритм убеждается, что был прав. Популярность сама превращается в пропуск к новой видимости, а у дебютанта, всяких нишевых романов или малотиражных книг независимых издательств такого пропуска нет. Алгоритмическая рекомендация говорит: «Вам понравилось это — вот похожее». Книготорговец может сказать: «Вам понравилось это — попробуйте то, чего вы еще не искали».

Полка независимого книжного тоже ограничена, но ее собрал человек, который может за нее ответить. Продавец способен связать книги содержательно, а не статистически: после романа о семейной памяти предложить мемуары, историю эмиграции или книгу местного автора вместо очередного хита, который брали другие покупатели.

Из зарубежной практики мне больше всего нравится французская, потому что там это уже закреплено законодательно, а не по доброй воли покупателей. С 1981 года действует закон Ланга: цену книги назначает издатель, магазин может дать скидку не больше 5%, и бесконечно демпинговать, как это делают МП нельзя. В 2014 году приняли поправку, которую сразу прозвали антиамазоновской, и бесплатную доставку книг запретили. Amazon и Fnac ответили доставкой за один цент. Тогда государство зашло с другой стороны: с октября 2023 года доставка заказа новых книг дешевле 35 евро стоит минимум 3 евро, кто бы ее ни вез.

Да, маркетплейсы удобны, там дешевле, быстрее, и требовать от людей покупать только «правильным» способом бессмысленно. Но тут нужно ответить себе на вопрос: хотим ли мы сохранение выбора — не между обложками, а выбора между культурой, которую формируют алгоритмы, и культурой, которую формируют люди. Покупая книгу в независимом магазине, мы поддерживаеи место, где у литературы остается шанс быть сложной, разной, рискованной и живой. 

Если спрос уходит туда, где быстрее и дешевле, магазин закрывается, и вместе с ним из района исчезает место, где можно наткнуться на незнакомое имя, поговорить о прочитанном и послушать автора, а еще найти книги независимых издательств! Но это, ребята, уже другая история🙂

Клуб тихого чтения

Последнее время часто вижу анонсы клубов совместного чтения, поэтому решила написать про этот формат. Устроено все так: люди приходят в одно место со своими книгами и час-полтора молча читают. Нет никакого списка литературы, членского взноса или обсуждения на заданную тему.

В Guardian описывают, как это выглядит вживую. Их журналистка пришла на встречу в мельбурнском MPavilion в Куинс-Виктория-гарденс: около десяти человек, кто-то на пуфах, кто-то на табуретках, кто-то прислонился к бетонной стене, и почти час никто не произносит ни слова. Литературный центр Wheeler Centre привез полку с книгами, но почти все пришли со своими.

Там же пишут, что Silent Book Club придумали в 2012 году в Сан-Франциско двое друзей, которым надоело давление обычного книжного клуба: прочитать заданную книгу к сроку и потом сказать про нее что-нибудь умное. Они убрали и первое, и второе. Мельбурнское отделение ведет Скай Беннетт, в последнее воскресенье месяца в Доклендсе у нее собирается около 60 человек, и обычно все сидят с книгами дольше положенного.

Спрос лучше всего объясняет австралийское исследование, которое там приводят. Подавляющее большинство людей хотят читать больше, чем читают. Даже заядлые читатели не находят на это времени, особенно при фулл-тайм работе. И многие признались, что найти мотивацию читать им труднее, чем листать соцсети или включить телевизор. Заметьте, это говорят люди, которые называют чтение своим любимым досугом.

Зачем в такой ситуации нужны посторонние, Беннетт объясняет неожиданно технически: это работает как body doubling, прием, которым пользуются люди с СДВГ. Трудное дело идет легче, если рядом кто-то занят своим. Никто вас не проверяет и ничего от вас не ждет, но уйти в телефон уже не получается. Про знакомства она говорит, что человек обычно приходит один, а уходит в компании: когда убрано социальное давление и никто никому ничего не должен, люди сближаются в удобном для себя темпе. Для Мельбурна это особенно понятно, город дольше всех в мире просидел на локдауне.

В Service95 собрали, во что формат вырос по миру. Они описывают немножко другую схему: часа два молчаливого чтения, а потом люди общаются, само собой, про книги. В Silent Book Club делают наоборот и дают полчаса на общение в начале, чтобы интроверт мог выйти из разговора, когда сам будет готов. Book Doof вырос в Мельбурне, Reading Rhythms проводят встречи в Нью-Йорке, Флоренции и Торонто, цюрихский Silent Reading Rave устраивает читальные вечеринки в музеях, парках и на фермах, а отделения Silent Book Club работают больше чем в 60 странах.

Основатель Book Doof там же формулирует главное: чтение принято считать занятием одиночным, но когда читаешь вместе, возникает близость, которую с незнакомыми людьми получаешь редко. Организаторы рассказывают и про побочные эффекты: на встречах складываются романы, а пара из Генуи позвала их на свою свадьбу.

Отдельно любопытно, чем на таких встречах занимается ведущий, потому что почти ничем. В Guardian вся его роль умещается в одну сцену: Скай Беннетт здоровается, предлагает сесть где удобно и найти книгу тем, кто пришел без своей. В Service95 добавляют единственный инструмент модерации, который вообще встречается: на части встреч раскладывают карточки с темами для разговора, чтобы людям было с чего начать. Получается, что вести здесь надо не беседу, а условия: время, место, план мероприятия и запасная книга для того, кто пришел с пустыми руками.

Читаю я все это, понятно, как человек, который ведет книжный клуб, где как раз разговаривают. Но тихие чтения мы в «Забуйках» тоже начали устраивать, ближайшая будет 26 сентября в Ленинке. 

Журналистка Guardian, сидя в павильоне под шум машин, поймала себя на мысли, что происходящее больше похоже на медитацию или молитву. Такая вот випассана для тех, кто любит книги.

Всем хороших выходных и поменьше абсурда🐱

Мужские книги для мужских мыслей

Прочитала в The New York Times колонку Сэма Андерсона про книгу 1903 года, которая висит в бестселлерах Амазона — «As a Man Thinketh» Джеймса Аллена (по-русски издавалась под названием «Как человек мыслит»). Ее пересылают друг другу инвесторы, персональные тренеры, коучи по холистическому образу жизни и актеры с буграми мышц. На реддите ее обсуждают в сообществах от «Закона притяжения» до «Стоицизма» и Semen Retention, где практикуют воздержание.

Совет, ради которого все это читают, такой: надо думать. Иметь мысли. Название взято из Библии короля Якова (это первый перевод Библии на английский язык): каковы мысли в душе его, таков и он. Лучше всех книгу пересказал рэпер Гуччи Мейн, ее большой поклонник: следи за тем, о чем думаешь, ты и есть твои мысли💅

Чем хорошая мысль отличается от плохой, Аллен не объясняет. Зато по интонации видно, что записано в хорошие: сила, уверенность, контроль. Мужчина должен по-мужски управлять своими мужскими мыслями, сомнения и страхи следует безжалостно исключить. Андерсон называет это «cекретом» для мужчин.

Мужской селф-хелп очень старый и очень последовательный. Начался он в 1859 году с книги Сэмюэла Смайлса «Self-Help», которая и дала жанру имя. Через полвека у Аллена добавилась метафизика, мысль объявлена причиной обстоятельств. В 1937-м Наполеон Хилл написал «Думай и богатей» про то же самое, в 1952-м вышла «Сила позитивного мышления» Нормана Винсента Пила. Сегодня на этой полке стоят Питерсон, Джоко Виллинк, Дэвид Гоггинс и Марк Аврелий, которого в спортзалах цитируют чаще, чем на кафедрах античной философии.

Обещания в женской и мужской версиях жанра зеркальные. Женщине предлагают разрешить себе, замедлиться, услышать себя, перестать быть удобной. Мужчине предлагают взять под контроль, ужесточить режим, вычеркнуть сомнение. Механизм при этом один: реальность подчиняется содержимому твоей головы, во внешнем мире менять ничего не требуется. Мужчине нельзя продать доску визуализации, но ему можно продать дисциплину.

Про это есть отдельная книга, и написала ее женщина, которая в свое время попалась в ловушку «позитивного мышления». Барбара Эренрайх, «Улыбайся или умри», в оригинале «Bright-Sided». В 2000 году у Эренрайх нашли рак груди, и она провалилась в мир розовых ленточек, где болезнь полагается называть подарком и путешествием, а женщине объясняют, что негативный настрой мешает выздоровлению. Позитивное мышление выросло в Америке девятнадцатого века как бунт против кальвинизма, но самонаблюдение никуда не делось, поменялся только объект. Раньше человек проверял себя на грех, теперь проверяет на негативные мысли. К нашему времени проверка переехала в корпорации: в преддверие кризиса 2008 тех, кто предупреждал о рисках, считали нытиками.

Вся эта полка селф-хелп литературы держится на обещании контроля и продает ощущение, что ты уже изменился. Отсюда одинаковая метрика во всех книгах: что-нибудь считаемое и обязательно связанное с воздержанием. Дни без порно, подъемы в 5 утра, холодный душ, дни без вредной еды. Число работает как справка о новом себе, и его удобно предъявлять, ничего больше в жизни не поменяв. Тот самый читатель с реддита, объявивший «путь SR», подкрепляет свое решение фразой «кем человек может стать, тем он стать обязан» — это Абрахам Маслоу, основатель гуманистической психологии, писавший про самоактуализацию. Сто лет спустя его цитируют, чтобы не кончать.

А главная книга канона основывается на встрече, которой, похоже, не было. Наполеон Хилл всю жизнь рассказывал, что в 1908 году Эндрю Карнеги лично поручил ему изучить успешных людей и вывести законы успеха, и на этом поручении построен весь текст «Думай и богатей». Дэвид Насо, главный биограф Карнеги, не нашел ни одного свидетельства, что они вообще виделись, а рассказывать эту историю Хилл начал после смерти Карнеги. Собственные предприятия Хилла заканчивались банкротствами, а сам он проходил по делам о подделке чеков и продаже нелицензированных акций. Человек, научивший Америку, что мысль производит богатство, произвел главным образом уголовные дела.

Си Цзиньпин и ловушка Фукидида

Прочитала статью Эндрю Бэйлисса, заведующего кафедрой античной истории в Бирмингемском университете. Это отрывок из его книги Sparta: the Rise and Fall of an Ancient Superpower. Поводом к статье стал вопрос, который Си Цзиньпин задал Трампу на саммите в мае: смогут ли Китай и США избежать так называемой ловушки Фукидида.

Формулу придумал политолог Грэм Эллисон примерно в 2011 году. Смысл простой: когда восходящая держава начинает угрожать позиции господствующей, война становится почти неизбежной. Эллисон взял за образец Афины и Спарту: растущая мощь Афин якобы заставила Спарту испугаться за свое положение и привела к Пелопоннесской войне.

Си говорит об этой аналогии с 2013 года. В 2024-м он объяснял Байдену, что ловушка Фукидида — не исторический закон и что Китай и США способны ее избежать. Трампу он задал тот же вопрос. Трамп ответил, что китайский лидер «очень элегантно» назвал Америку страной, которая, возможно, приходит в упадок.

Бэйлисс предлагает сначала проверить саму историю, на которой построена эта формула. К ней, мягко говоря, есть вопросики.

Эллисон собрал 16 случаев за последние пять веков, когда восходящая держава сталкивалась с господствующей. В 12 из них дело закончилось войной, в 4 — нет. У самого Фукидида, на которого ссылается вся конструкция, нет тезиса о том, что война между восходящей и господствующей державами неизбежна. Классик Невилл Морли обращает внимание на важную деталь: Фукидид пишет скорее о принуждении к войне, а не о неизбежности, причем без указания, кто кого принудил. Сам Фукидид отдельно признает, что его объяснение войны почти никто из современников не разделял. Большинство винило конкретные конфликты, торговые ограничения и политические решения.

Сама афино-спартанская аналогия тоже довольно кривая. В середине V века до н. э. Спарта вовсе не была очевидной господствующей державой, испуганной стремительным ростом Афин. Афины обладали огромной морской империей и были сильнее, чем раньше, но Спарта стала главной силой Греции уже после Пелопоннесской войны. И боялась она, по версии Бэйлисса, не столько самих Афин, сколько того, что из-за них начнет распадаться собственный союз.

Да и войну начали не Афины и не Спарта напрямую. В 431 году до н. э. Фивы напали на Платеи, союзников Афин. Дальше события покатились по цепочке союзнических обязательств. Ну и давайте на масштаб тоже посмотрим. Спарта занимала около 5000 квадратных миль, афинская морская империя — около 15 000. А настоящая сверхдержава того времени — Персидская империя — контролировала примерно 3,5 миллиона квадратных миль, от Европы до Индии. То есть знаменитая «ловушка Фукидида» описывает соперничество двух греческих полисов, находившихся рядом с гигантской Персией, а сегодня ее используют как модель отношений двух крупнейших держав мира.

При этом Китай довольно охотно ставит себя на место Афин. Что тоже иронично. Афины — это демократия, открытый город, торговля, свобода частной жизни. Но одновременно Афины были империалистической державой, которая подавляла союзников и в итоге проиграла войну. Бэйлисс отдельно напоминает об этой второй половине аналогии.

Так зачем вообще Си говорит Трампу о ловушке Фукидида? Потому что это не столько исторический аргумент, сколько дипломатическая рамка. Она одновременно льстит Америке — вы господствующая держава — и предупреждает ее: не бойтесь Китая настолько, чтобы самим спровоцировать войну. Китайский подъем в такой картине выглядит почти как естественный процесс, вроде смены времен года. Вопрос уже не в том, будет ли Китай сильнее, а в том, сумеют ли США спокойно принять неизбежное изменение баланса.

Бэйлисс в конце рассказывает историю, которая больше похожа на анекдот в контексте всего выше сказанного. Когда Александру Македонскому сообщили, что его наместник подавил очередное спартанское восстание, Александр якобы сказал: пока мы здесь завоевывали Персию, там, похоже, произошла битва мышей.

Книжный клуб в сентябре

В сентябре мы в "Забуйках" будем читать "Отца Сережу" Марины Чуфистовой (Издательство Азбука, серия "Голоса", 320 страниц).

Молодого священника за конфликт с церковным начальством ссылают на хутор Богданов в Ростовской области. Камыши, речка, тоска. Он приезжает туда на голубой тесле, в кроссовках и с электронной сигаретой и выглядит как человек, которого забросили в чужую жизнь. Дальше хутор начинает показывать зубы: бизнесмен из девяностых с темным помощником, старухи-атеистки, подросток с пьющей матерью, а в алтаре под старым линолеумом обнаруживается подпол с несгораемым шкафом. Что в шкафу, узнаете сами.

Чуфистова из Ростова, это ее третий роман, и он уже засветился в списках премии "Ясная Поляна". Некоторые читатели пишут про надежду, которую дает роман, другие — ругают героя за инфантильность и требуют у автора ответы, которых она принципиально не дает. Так что нам будет, что обсудить.

Интервью с автором можно почитать в "Правилах жизни". В нем Марина Чуфистова говорит о вере, сомнении и о том, каково быть верующим человеком, который при этом не соответствует стандартами классического "батюшки".

Если хочется почитать рецензии и откалибровать свое впечатление, то после прочтения романа советую заглянуть в канал "Книжной активистки" и Дарьи Кельн, а также на Кинопоиск, для которого отзыв написала Татьяна Худякова.

Читать и слушать можно на Яндекс.Книгах.
Или бесплатно взять в Литрес по библиотечному билету.
Или купить в вашем любимом независимом книжном магазине!

Встретимся как всегда в последнее воскресенье месяца — 27 сентября в 16:00. Покупайте билеты здесь.

В пятницу заботимся о своем mental space, коллеги!

Соединенные штаты отказа

Прочитала отрывок из книги Элисон Кинни «United States of Rejection», которая осенью выходит в University of Georgia Press, про американские школы. Сама книга про устройство отказа — от детских игр, куда тебя не берут, до государственных механизмов.

Осенью 2020 года Трамп запретил федеральным ведомствам тренинги по критической расовой теории и объявил о создании Комиссии 1776, которая должна была заняться «патриотическим образованием» в ответ на «Проект 1619» New York Times. Доклад комиссии вышел за два дня до инаугурации Байдена, историки его разгромили, Байден распустил ее в первый же день. Но идея никуда не делась и спустилась на уровень школьных советов.

Там ее подхватила организация Moms for Liberty, заявляющая о 130 тысячах участников. У организации обнаружились связи с Proud Boys (правая мужская организация), а в одном из бюллетеней они напечатали цитату Гитлера. Летом 2023-го Трамп выступал на их съезде в Филадельфии, так что за пару лет история про школьные советы в Теннесси стала частью федеральной кампании.

Претензии предъявлялись к программе Wit and Wisdom, а конкретно к книгам про Руби Бриджес — девочку, которая в 1960 году стала первой чернокожей ученицей в интегрированной школе Нового Орлеана. Один из родителей пожаловался, что эти книги «повредили невинность детства» его сына.

Кинни напоминает, что происходило с самой Руби. Белые родители забрали из школы всех остальных детей. Снаружи собиралась толпа, люди плевались, кричали оскорбления и размахивали черной куклой в игрушечном гробу. Ее родители потеряли работу, дедушку с бабушкой согнали с земли. Отдельно Moms for Liberty возражали против словарных слов, которые дети учат по этой программе: «несправедливость», «неравенство», «протест», «сегрегация».

В 2023 году Верховный суд отменил расовые квоты при приеме в колледжи. Решение это принял состав суда, куда Трамп назначил трех судей из девяти. В июне 2025 года тот же состав разрешил родителям забирать детей с уроков, где читают книги с ЛГБТ-персонажами. Назначения этих судей пожизненные.

В 2025 Трамп подписал указ, запрещающий тратить федеральные деньги на преподавание «гендерной идеологии» и представлений о структурном расизме, и поручил министру образования Линде Макмэн закрыть собственное ведомство настолько, насколько позволяет закон. Совсем упразднить министерство без Конгресса нельзя, поэтому его разбирают изнутри массовыми сокращениями, и летом Верховный суд разрешил их проводить, пока идут суды.

Школа — это место, где одни ученики усваивают, что беспощадно отвергать других не только допустимо, но и необходимо, чтобы устранить конкурентов. В 2004 году племянник Карла Траскотта, директора Бюро по контролю за алкоголем, табаком, огнестрельным оружием, воспользовался тем, что дядя выделил ему ресурсы ведомства, включая двадцать сотрудников, для помощи со школьным проектом. Он получил пятерку.

Одни ученики, отвергнутые и отвергающие, усваивают, что отказ естественен и нужен, чтобы закалить их для так называемого реального мира. Другие и без того слишком хорошо знают жестокость этого мира. В 2015 году мичиганские подростки-нелегалы поступили в университет, который оказался фальшивкой, созданной ICE, чтобы заманить их в ловушку и арестовать. 

Основная мысль книги, судя по статье, в том, что наши представления об отказе навязываются и закрепляются так рано, что иногда мы забываем: нас этому научили. Отказы и принятие не возникает в пустоте: любой ребенок может научиться принимать других и дружить с ними, или наоборот.

В лучшем своем виде образование есть путь к свободе, силе и переосмыслению возможностей собственной жизни, а это все — противоположность отказу.

Игра в «Унижение»

Прочитала на Lit Hub статью Эда Саймона о том, почему стыдно за непрочитанное быть не должно. Начинает он с романа Дэвида Лоджа «Академический обмен» и описанной там игры «Унижение»: игроки по очереди называют книги, которых не читали, и получают очко за каждого в комнате, кто эту книгу читал. Преподаватель Хауард Рингбаум, чтобы выиграть, признается, что не читал «Гамлета». Он выигрывает, а через некоторое время ему отказывают в постоянной должности.

Саймон разбирает, откуда вообще взялось чувство вины за пробелы. В 1930 году канцлер Чикагского университета Роберт Хатчинс запустил программу Great Books, где студенты вместо учебников и лекций читают первоисточники подряд, от греков и дальше, и обсуждают их на семинарах.

В чистом виде программа до сих пор работает в колледже Сент-Джонс в Аннаполисе и Санта-Фе. Все четыре года студенты читают один и тот же список, учат греческий и французский, проходят математику по Евклиду и Птолемею, а физику — по оригинальным работам ученых. Диплом у выпускников одинаковый.

Эта идея позже получила коммерческое воплощение. Мортимер Адлер, соавтор Хатчинса, довел ее до 54-томного собрания «Великих книг западного мира», которое в 1952 году выпустила компания Encyclopaedia Britannica (чуть-чуть не хватило до Православной энциклопедии). Продавали его так же, как энциклопедию, — коммивояжерами по домам, в рассрочку, семьям послевоенного среднего класса как предмет обстановки. Комплект в занимал полку целиком, плюс к томам прилагался двухтомный «Синтопикон» — указатель из 102 «великих идей» со ссылками на все места в собрании, где они обсуждаются. Идея была в том, что покупатель как бы получает доступ ко всей западной мысли через алфавитный указатель.

Алекс Бим в книге про историю проекта пересказывает рекламный посыл примерно так: забудьте про образование, начальник впечатлится, женщины будут вами интересоваться, а дети поступят в колледж. По сути продавали социальную мобильность, а не чтение.

Параллельно Адлер в 1947 году сделал Great Books Foundation — кружки при публичных библиотеках, где люди по вечерам читают и обсуждают тексты из списка. В пятидесятые такие группы были по всей Америке, довольно массовая история.

Претензия Саймона именно к списку: он консервативен по составу и подается как обязательный минимум приличного человека, отсюда и чувство вины за непрочитанное.

Отдельно достается Гарольду Блуму с его «Западным каноном». Из двадцати шести авторов, которым Блум посвятил отдельные главы, женщин четыре. Саймон говорит, что при всей блумовской эрудиции канон работает как чек-лист, и сравнивает это с эстетикой буктока, где книги держат в руках как реквизит.

Главный собеседник автора статьи — Пьер Байар с «Искусством рассуждать о книгах, которых вы не читали». Байар описывает разные способы не читать: знать книгу по репутации, пролистать, прочитать пересказ, знать по чужим отзывам. И утверждает, что образованность состоит в умении ориентироваться в книгах как в системе, а не в количестве прочитанного.

У меня тоже есть список «великих книг, которые я не прочитала», но я никому не признаюсь, что в нем 👀

привет, любители чтения

Некоторые писатели делают это так

Прочитала на Lit Hub статью Эмили Рапп Блэк про объектно-ориентированное письмо. Это авангардная литературная практика, вдохновленная объектно-ориентированной онтологией: человек в тексте перестает быть центром, а вещи и прочие нечеловеческие участники получают равные с ним права и собственную жизнь, независимую от того, что они для нас значат. Писателю, как правило, приходится изобретать под это отдельный язык, потому что обычное описание всегда ведется с человеческой точки зрения. Так вот половина текста статьи — про ломбард в маленьком городке в Небраске.

Ломбард держала женщина по имени Франка: красно-фиолетовые волосы, платья с кружевом и пышными рукавами, незамужняя, с собственным магазином, в городке ее считали странной. Внутри лежали брошенные кольца с бриллиантами, украшения Black Hills Gold, цепочки всех степеней сохранности, чучела птиц и зверей, бирюза, железнодорожная форма и невероятное количество крестов (кресты она полюбила после постера Мадонны из восьмидесятых).

Ненужные вещи Франка переделывала. Серебряные ложки превращались в браслеты, ржавые цепи она отчищала и собирала из них пояса с висячими замками, подтяжка двадцатых годов становилась блестящей повязкой на голову. Рапп Блэк она отдала стальной крест на тяжелой цепи, ложку с гравированной буквой «E», которую та носила как браслет-змею, и ожерелье из бусин. «Весь магазин был как гигантская шляпа фокусника».

Откуда у вещей берется сила, задается вопросом писательница. Ручка — это просто ручка, пока вы не скажете, что ею подписывали документы о разводе или свидетельство о смерти матери. Тогда это самая грустная ручка на свете.

Вот два упражнения, которые она дает студентам. Первое: распечатать свое эссе, разрезать на абзацы, раскидать листки по столу, как крупье раздает карты, и собрать заново — и так три раза подряд. Второе называется «слоеный пирог из стикеров»: писать идеи на стикерах, лепить их друг на друга в случайном порядке на магнитную доску, а потом снимать слой за слоем.

Про силу предметов я, в общем, все понимаю — у меня целый канал про подобранные на улице палки.

В самолете из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк Рапп Блэк разложила эти стикеры на откидном столике, подруга Маргарет фотографировала «странный план книги», а потом их выбросили вместе с коробкой из-под самолетной еды. Конец.