Ненадёжный рассказчик

Ситуация на рынке труда в айти напоминает мне концепцию тёмного леса — вы крадётесь по ночному лесу, видите силуэт человека, и единственный разумный выход — стрелять первым. Так я ощущаю сейчас себя последние несколько месяцев.

Фиксирую для истории базовый минимум того, что нужно подготовить к собесу в 2026 году. Держитесь.

1. CV — правильно оформленное, чтобы его схавала ATS. Потому что до живого человека оно доберётся в лучшем случае на третье итерации.

2. Презентация с проектами — краткое описание, красивые кейсы.

3. Сайт с портфолио — обязательно. Без него вас будто бы и нет.

4. Презентация с описанием каждого проекта — лучше ссылка на Фигму, чтобы проверили правильность ваших рук и умение в дизайн-системы, компоненты и тд.

5. Видеопрезентация себя — чтобы HR понимал с кем ему предстоит переписываться в телеге и игнорировать его сообщения.

6. Рилс с кейсами для соцсетей. Там же тоже надо постить.

7. И сюда же можно добавить поход в Мордор с одним рюкзаком, спасение планеты от инопланетного вторжения и справку от психолога, что вы вообще в порядке. Но это опционально. Пока.

А потом — самое весёлое: собес, тестовое, тестовый период. Три круга ада, каждый охуенней предыдущего.

На моём обратном отсчёте уже цифра 18. За эти восемнадцать дней мне по-любому надо найти работу.

Кажется, выживание снова становится мейнстримом. Добро пожаловать в лес и ночь уже наступила.

Коротко о ситуации на рынке труда в ебучем айти

В окно я слышу синтетический голос: «Переход улицы Большая Пушкарская разрешён. Переход улицы Большая Пушкарская разрешён». За стеной поднимается лифт. Открываются двери. Едет вниз. Девять утра.

Кое-как вытаскиваю себя из постели.

Последние месяцы ничего особенно не хочу. Разве что уехать куда-то к океану. Но денег осталось ровно на месяц вперёд. Что делать потом — решительно непонятно. Ещё и заболел. Блять, ещё и телега еле работает.

Пытаюсь себя подбодрить. Вспоминаю, что Чехов писал как-то, что жил впроголодь. Достоевский проигрывал всё до последнего и потом с повинной шёл к жене. Довлатов писал:

«Деньги я пересчитал, не вынимая руку из кармана».

Но они всё равно писали. А я смотрю в окно на шесть бульдогов, которые бегают по огороженной территории, и думаю — а что я вообще за человек?

Недавно дочитал «Золотой храм». Мидзогути с детства носил в голове образ себя — некрасивый, заикающийся, обречённый на вторые роли. Этот образ определял его. А Золотой храм был прекрасен и недосягаем именно потому, что таким был и сам Мидзогути — в собственных глазах.

Ещё и мысли путаются. И что я хотел сказать? Образ. Да. Мы все так делаем.

У каждого есть образ себя. Часто ложный — но такой привычный и не противоречивый, от того и кажется правдивым. Потому что он в области идеального, как Кинкаку-дзи для Мидзогути.

И редкий человек думает про себя: «а какой я?» Образ существует фоном и диктует, как себя вести, что любить, на что соглашаться. «Каким» быть.

От того и популярна тема про личные границы и самоценность.

В этом и есть ловушка — из-за этого я и чувствую себя в таком же загоне, откуда и выхода-то нет. Вот и бегаю по кругу, пока истощение не достигнет предела.

Похоже, у меня остаётся ровно месяц.

Я был у Золотого храма в Киото. Стоял облокотившись о забор из бамбука и смотрел, на искаженное отражение храма в воде озера. В это время на остров рядом с Кинкаку-дзи вышла цапля.

Красота может отдаваться каждому, но не принадлежит она никому

Это обо мне. И о вас. О каждом из нас, кто может что-то почувствовать, представить себе и возвести в абсолют. Как и Мидзогути представил себе золотой храм по рассказам отца. Именно отец и заложил в него идею о совершенстве Золотого храма. [Кинкаку-дзи в Киото]

А красота вбирала в себя все мелкие столкновения, противопоставления и контрасты и властвовала над ними! Точно так же, как тщательно, иероглиф за иероглифом, выписывают золотой краской на темно-синей бумаге священные сутры, был воздвигнут в вечной кромешной тьме Золотой Храм; и теперь невозможно уже определить, что такое Прекрасное — то ли сам Храм, то ли пустота беспросветной ночи, в которую Храм погружен.

Я знаю, что такое, создать себе идеал, а потом сталкнуться с ним в жизни. И чем дольше идеал существует только в сознании, тем нереалистичнее он становится. Тем больнее с ним сталкиваться в реальности. Хуже только, если его суждено утратить. О боги, тогда вы даже не представляете, на какие муки себя можно обречь.

Как и в книге Мисимы — красота, которая существует вечно и недостижима — парализует нас. Герой не может почувствовать ни радость, ни страсть, всё из-за мыслей о Золотом храме. Храм выступает неким барьером.

Я завидую тем, кто смог избежать этого недуга. Тем, кто не создаёт химер и не страдает от их яда. Как мать главного героя:

Мать принадлежала к той человеческой породе, которой нет дела до красоты Золотого Храма, но зато она обладала чувством реальности, совершенно мне недоступным.

Это книга о том, что с нами делает выдуманный образ идеального и как выйти из-под его власти.

Уничтожить.

Поздравление от админа всем милым дамам и принцессам. Желаю ещё, чтобы вас всех пригласили на бал!

Добавил себе в вишлист, к тому же скоро день рождения

Помимо криков с моста, у нас сегодня образовательный четверг. Узнал новое слово — шкворень.

Пишут, что это была одна из самых частых метафор в женских романах 90-х для обозначения сами понимаете чего.

Сегодня опять кричал с моста. Опоздал на первый крик. Но он «разминочный», чисто, чтобы прийти в себя. Проснуться. Примериться к пространству и людям вокруг. Людей было чуть меньше, чем в прошлый раз. Человек сорок.

Вы думаете так просто кричать с моста? Я вас умоляю.

Ещё это может казаться чем-то глупым и не серьезным.

Серьёзные люди в это время спят, детей спросонья целуют, в сад одевают, едут на работу в заиндевевших Киах, Хавейлах, Сидах, Мерседесах. Ждут такси. Говорят: «Ну, до вечера», обнимают супруга или супругу и выходят в простуженный мартом Питер. Хлопают дверцей такси. Читают новости о падении беспилотников, уже, кажется, всюду. Смотрят цены на нефть и газ. В Европе лучше не смотреть коммуналку. Хорошо, что мы не там.

Серьёзные люди едут по Троицкому мосту в сторону Невского с Петроградской. Они не кричат с этого моста. Это ведь нелепо и инфантильно. Даже глупо и кринжово.

В шесть утра вставать, чтобы прийти с незнакомыми школьниками, а кто там еще?! Покричать с моста? А что кричать? Хуйня какая-то. И ты этим занимаешься?

Крутят у виска или отвлекаются на более важные дела.

Но кричать с моста ни разу не просто. Попробуйте. И вы удивитесь, что первый крик будет робким, коротким и не от души. Второй будет посерьёзней. Первым криком растормошите себя и пространство. А вот третий уже может получиться как надо. У меня сегодня получилось только с третьего раза. А ещё вас никто среди этих людей на мосту не осудит. Или сделает вид, что не заметил вашего смущения.

Артём рассказал, что подходил в магазине к случайным людям и говорил, что готов оплатить всю корзину продуктов, но взамен они идут к этому человеку готовить ужин. Конечно, все отказывались. После таких экспериментов кричать с моста — и уже не страшно.

С чем более необычным запросом подходишь к людям, тем быстрее уходит страх общения с незнакомыми людьми. А, как мы с вами тут уже выяснили, страх — главное чувство, которое отделяет нас от настоящей жизни.

И вот что: страх часто прячется за маской серьёзности.

Хорошего дня.

Короче написал рассказ, за который сейчас видимо могут впаять срок или как минимум штраф. Хотя может быть я и немного утрирую.

Расписание предстоящих дней:

Среда
19:30: «Две дамочки в сторону Севера» постановка по пьесе Пьера Нотта

Четверг
7:00: Кричать с Троицкого моста
19:00: Психотерапия
20:00: Дописывать роман

На местности замечены новые персонажи. Дед с женщиной у которых шесть (!) французских бульдогов.

В мире есть совсем мало вещей, которые выводят меня из себя. И одна из этих вещей — переезд. И это случилось опять. Больше не будет историй из моего двора. Теперь я сижу в Мастерской и на ум приходит образ Говарда Рорка из «Источника» Айн Рэнд. Расскажу, за что литературная тусовка ненавидит Рэнд.

Главная претензия — философия объективизма, которую она пропихивает через страницу. Мол, эгоизм — это добродетель, альтруизм — зло, а если ты бедный, то сам виноват.

В романе персонажи — это не люди, а манифесты. Каждый герой либо титан духа, либо паразит — середины нет. Диалоги звучат как выступление на партсобрании, только вместо коммунизма — капитализм. Монолог Джона Голта в «Атланте» — длится семьдесят страниц. Семьдесят. Блять. Страниц!

С другой стороны, сейчас все устали и от «серой» морали. Когда в мире всё неоднозначно, и в творчестве герои стали такими же. Хочется хоть где-то определённости.

Но!

«Источник» — это отдельная история. И Говард Рорк — персонаж, который ощущается настоящим.

Что в нём хорошего — он бескомпромиссно честен с собой. Он точно знает, чего хочет, и не разменивается. Не подстраивается. Не из упрямства, не из позы — а потому что для него компромисс в творчестве равен смерти. И это не метафора, он реально предпочитает работать в каменоломне, чем строить чужие здания под своим именем. Вот этому мне хотелось бы научиться.

И вот эта штука — попадает. Потому что каждый, кто хоть раз писал текст, рисовал, проектировал, снимал — знает это ощущение. Когда тебе говорят «ну сделай попроще, аудитория не поймёт». И ты киваешь, и упрощаешь. А Рорк — не кивает. И за это его хочется уважать, даже если понимаешь, что в реальной жизни с таким человеком сложно работать и дружить тяжело.

Вообще, Говард Рорк — это фантазия о том, каким можно быть, если плевать на мнение окружающих. Не в инстаграмном смысле «я такой независимый», а по-настоящему — когда не страшно остаться одному, без денег, без признания, без ничего. Только ты и твоё дело.

Хочу напомнить, что скоро нас ещё ждут новости по инопланетянам

Описание жизни последних лет

— Сижу, слушаю лекцию и думаю, что за музыка на фоне у чувака. И она такая цикличная и не кончается, — рассказывает Паша. — А потом я понимаю, что это звуки воздушной тревоги из-за дронов.

Это чувство захватило меня ещё давно. Наверное, в тот день, когда звезды сыпались с неба. Казалось, будто я очутилась в чудесном сне, — думала Маша, пока они стояли в обнимку на балконе отеля Raffles The Palm, что на западном побережье Палм-Джумейра.

— Котик, смотри, звёзды падают, — Маша прижалась к мужу и закрыла глаза. — Загадываю желание!

Саша обнял её за плечи, не отрывая взгляда от неба.

— Красиво, — сказал он. — Будто комета летит.

— Ой, смотри вон ещё! — воскликнула Маша. — Может быть, это планеты выстроились в линию? Я сейчас напишу своей астрологине, узнаю, что это значит.

— Давай потом. — Саша медленно забрал у Маши телефон. — Не порти момент.

— Да, правильно! Тем более у меня дофаминовый детокс.

В небе над «Парусом», что-то полыхнуло. Потом ещё раз. Внизу, из фойе отеля, где они остановились кто-то выбежал.

— Наверное, на трансфер опаздывают, — предположила Маша. — В аэропорту, кстати, очередь была жуткая, когда мы летели.

Вдалеке раздались три хлопка.

— Три раза, — сосчитала Маша. — Это хорошо, да? Три желания можно загадать?

— Это метеоритный поток, наверное, — сказал Саша.

— Красиво.

— Очень.

Они помолчали. Небо светилось. «Парус» дымился, но в ночном небе они не видели дыма. Где-то внизу сирены складывались в белый шум — такой привычный для любого большого города: Дубай, Тель-Авив, Тегеран, какая разница, большой город он и есть большой город.

— Котик, — сказала Маша. — А это точно метеориты?

— Ну а что ещё, — ответил Саша.

Они оба посмотрели на небо. В небе мерцали звёзды, у горизонта планеты выстроились в ряд, а комета растянула свой хвост. Поодаль загорелось ещё три оранжевые точки.

Маша загадала три желания.

Разбитая дорога. Грязь, февральская каша по обочинам — не дорога, а пакость противная. Небо провисло нестиранным одеялом, лохматится облаками.

Мужик едет в телеге. Сворачивает к своей деревне — той самой, где прошлым летом открыли глемпинг с баней, фильтр-кофе и вайфаем. Видит: у опушки намертво засел синий «китаец». Стегает кобылу.

Подъезжает. За запотевшими стёклами — три зумера. Разгорячённых. Голых. Кожа лоснится от пота. Ладонь медленно ползёт по стеклу в испарине.

Окно опускается. Один, отдышавшись, смотрит на мужика в телеге и говорит:

— Ты всё в телеге сидишь? А вот мы в… — не успевает закончить, как его уста заправляются крепким юношеским удом.

Немая сцена. Мужик разворачивает кобылу в сторону деревни.