Совместимо ли язычество с идеей ограниченного правительства?Согласно традиционному историческому нарративу, язычество Древней Греции и Рима отождествляется с делом свободы. Нам привычно много слышать о Перикловых Афинах или Римской республике, о мыслях Платона и Аристотеля и так далее, как если бы они были предтечами европейского понимания свободы. В рамках данной заметки невозможно слишком глубоко вдаваться в тонкости греческой философии, в то, в какой степени западная культура вобрала в себя некоторые античные элементы, и тому подобное. Достаточно рассмотреть только один аспект: древние язычники ничего не знали о наших представлениях об ограниченном правительстве и личной свободе и, учитывая их особое понимание мира, не могли их знать. Какими бы ни были наши взгляды на античное наследие в остальном, в этом отношении разногласий почти нет.
Это положение удобно проиллюстрировать на примере Аристотеля, которого часто цитируют как предтечу европейских институтов. Бесспорно, многое из того, что сказал Аристотель, было воспринято европейской культурой, особенно в трудах Фомы Аквинского и других средневековых схоластов. Но что касается человеческой свободы, то Аристотель настолько далёк от наших убеждений, насколько это вообще возможно. Рассмотрите следующие выдержки из «Политики»:
«... То, что одни должны управлять, а другие — подчиняться, не только необходимо, но и полезно; с самого рождения одни предназначены к подчинению, другие — к управлению... Ясно ... что одни люди по природе свободны, а другие — рабы, и для этих последних рабство и полезно, и справедливо... Против тех, кто по природе предназначен к управлению, но не подчиняется, война естественно справедлива... Благо государства, а не индивида является надлежащим предметом политической мысли и умозрения ... Гражданин должен быть приспособлен к той форме правления, при которой он живёт ... Не следует также полагать, что кто-либо из граждан принадлежит самому себе, ибо все они принадлежат государству».
Очевидно, что как бы много мы ни могли почерпнуть у Аристотеля по другим вопросам, он едва ли является выразителем идеи личной свободы или ограниченного правительства, и его никак нельзя считать источником либертарианских представлений на этот счёт. Если бы мы вместо этого процитировали труды Платона, то тезис стал бы ещё более очевидным.
Царь или магистрат в языческом обществе был предводителем в религиозном культе, что делало государство жизненно важной связью между человечеством и богами. Политический эффект этого устройства был огромен. Самый очевидный результат заключался в том, что государство и его правители, как предполагалось, обладали магическим, сакральным характером. Это было верно в отношении режимов Древнего Египта и Шумера, или Римской империи, где сам монарх считался божественным или почти божественным, но это было очевидно и в Древней Греции, включая афинскую демократию. Мы настолько привыкли слышать, что афиняне или римляне эпохи Республики были людьми, подобными нам, что этот чрезвычайно важный факт и его политическое значение часто упускаются из виду. В этих обществах человек чувствовал себя зависимым от своих богов и, следовательно, от жреца-царя, который был посредником между людьми и богами. Даже римский консул — нечто большее, чем человек; он посредник между человеком и божеством; с его удачей связана удача общественная.
Из такого взгляда на государство и его должностных лиц возникла авторитарная разновидность политики. Самоочевидно, что этот образ мысли объединял светскую и религиозную власти воедино — исключая многие понятия, которые мы ассоциируем со свободой. Царь или император был также магом, если не фактически божеством. Не могло быть и действенного апелляции к более высокому закону, стоящему над этой властью, поскольку само государство было арбитром того, что этот закон предписывает. Главной задачей политического правителя было общение с божествами в природном порядке и их умиротворение — «интегрировать общество и природу», по терминологии Генри Франкфорта.
