...Он все время гримера вызывал и требовал, чтобы тот постоянно был рядом. (...) Кожа у него зудела. А грим ему вредил. Только вода морская помогала. А как без грима сниматься? Вот и мучился…» На самом деле, по разным сведениям, болезнь Миронова называлась не экземой, это был то ли фурункулез, то ли гидраденит, воспаление потовых желез. В конце концов он буквально начал обливаться кровью во время съемок (у него на «Блондинке за углом» проявлялись кровавые пятна на белой рубашке) и спектаклей. Михаил Державин рассказывал: «В спектакле «Ревизор», когда он падал, мы с Шурой Ширвиндтом пытались изловчиться и поймать его так, чтобы не дотронуться до больных мест под коленками, под мышками. Он страшно мучился. Дорогой парфюм заглушал аптечный запах разных мазей, которыми он спасался…»

При этом он был невероятно влюбчив. Вспоминают, что от своих жен, Екатерины Градовой и Ларисы Голубкиной, он просто потерял голову с первого взгляда - и предложения руки и сердца не заставляли себя ждать. А еще был невероятным любителем розыгрышей: то его разыгрывали, то он разыгрывал других. Например, когда он уезжал в свадебное путешествие с Градовой, Марк Захаров с Ширвиндтом незаметно положили им в чемодан пару кирпичей и портрет Ленина (Градова потом сказала: «Андрей, от таких друзей надо избавляться!..») Сам же он запросто мог угостить Василия Ливанова сургучом, завернутым в фольгу под видом шоколадки. Или позвонить Егоровой, пригласить ее в ресторан, а потом перезвонить и сказать, что выход переносится на час, потом еще на час - и так до полуночи. (Егорова была очень недовольна).

Знаменитая легкость давалась Миронову с трудом, в том числе в буквальном смысле: он страдал от склонности к полноте. Которая способна запросто отравить человеку, особенно артисту, жизнь. Однокурсница Миронова Виктория Лепко вспоминала впечатления от первой встречи с ним на поступлении в Щукинское училище: «Я даже посочувствовала: бедный мальчик, родители обкормили, я думала, потом дети всю жизнь не могут похудеть и мучаются. Толстый мальчишка, думаю, бедняга. Такие дети всегда очень комплексуют, это в нем еще было». Из-за полноты его не хотели брать в фильм «Мой младший брат» по «Звездному билету» Аксенова, и он был вынужден сгонять килограммы. Это было важно: всего вторая в жизни кинороль, в большом фильме, упускать ее было нельзя. И этим он будет заниматься всю жизнь: больше никто и никогда не смог бы назвать его толстым.

Есть теория, что это погубило его коллегу Наталью Гундареву, у которой была ровно та же проблема с лишним весом: будто бы именно похудение с помощью таблеток и разных медицинских процедур довело ее до инсульта. А Миронова, вероятно, довело до разрыва аневризмы в головном мозгу. Аневризма, совсем грубо говоря, - такой мешочек с кровью, который может ничем себя не проявлять, пока не лопнет, и тогда конец.

Ее у Андрея обнаружили еще в 1978 году. Предложили делать операцию. Но нейрохирургия тогда была не так развита, как сейчас, и могли возникнуть осложнения: а вдруг бы он потерял способность говорить, ходить или видеть? Ему было страшно, и он, судя по всему, махнул на все рукой. При этом вес продолжал сгонять, и довольно варварскими методами - мог обмотаться целлофановой пленкой и пару часов в таком виде на жаре играть в теннис. (По воспоминаниям Ширвиндта, шил трусы и майку из целлофановых пакетов из-под китайских рубашек и надевал их под одежду). Именно это он и сделал накануне спектакля «Женитьба Фигаро» в Риге в августе 1987 года. После чего выглядел очень плохо. Его спрашивали: «Что у тебя с лицом?», он отмахивался: «Немножко на солнце перегрелся – переиграл в теннис».

А в результате рухнул прямо на сцене. Ольга Аросева, его партнерша по спектаклю, рассказывала, что его унесли за кулисы, и он, еще живой, лежал там среди искусственных цветов, приготовленных для финальной сцены - «будто в гробу, убранном цветами. У него изо рта шла пена, и он, вытирая ее парализованной рукой, все повторял: «Голова болит, голова болит, голова...» Врачи смогли продлить ему жизнь на два дня, но это была агония - спасти его, судя по всему, было уже невозможно.