​​Я не могу назвать Иэна Макьюэна любимым автором и в то же время всегда с интересом берусь за чтение его новых книг по одной и той же причине: от него можно ожидать чего угодно. Для Макьюэна не существует запретных тем, у него нет жанровых ограничений. Роман с расчленённкой? Имеется! Повествование от лица неродившегося младенца? Есть! Как насчёт андроидов? Уже! А может повесть о молодой британской парочке, не сумевшей просто нормально заняться сексом? Пфф, откройте «На берегу».

После довольно классических по своей форме и сюжету «Упражнений», писателя вновь потянуло на что-нибудь этакое, в результате чего на свет появился «Что мы можем знать» – филологическо-апокалиптический роман об утерянной поэме, который в середине сюжета делает финт ушами, меняет повествователя и сосредотачивается совсем не на том, о чём речь шла в начале.

Макьюэн переносит нас в 2119 год, где Том Меткаф, исследователь поэзии 1990-2030гг., мечтает увидеть своими глазами текст «Короны для Вивиен», написанной и прочитанной вслух её автором Фрэнсисом Бланди на так называемом Втором Бессмертном ужине в честь пятидесятилетия его жены в 2014 году. О поэме осталось немало свидетельств от тех, кто присутствовал на её чтении в Амбаре Бланди, однако она так и не была опубликована, а сам пергамент, вручённый в качестве подарка имениннице, считается утраченным. Бландивед Меткаф одержим объектом своего исследования примерно так же, как герои байетовского «Обладать», и на фоне всего происходящего в мире это кажется довольно странно. Дело в том, что реальность «Что мы можем знать» – это мир после большого Наводнения, в котором одна за другой идут климатические войны, а место сверхдержавы заняла Нигерия. Учёные-гуманитарии в нём – жалкие неудачники, вынужденные возиться с самыми тупыми студентами и получать копейки. Людям совсем не до поэзии и уж точно не до ностальгии по этим нашим практически варварским временам начала XXI века.

Как можно догадаться по Бессмертному ужину, «Что мы можем знать» знатно нашпигован отсылками к поэзии XIX века, и особенно Озёрной школе. Зачастую это не просто пасхалки, никак не влияющие на сюжет, а попытка показать разницу между условными Вордсвортом или Кольриджем и выдуманным Бланди. Поэты прошлого писали о природе, памяти, воображении – о том, что поэзия способна сохранить обречённое на исчезновение. У Макьюэна привычный мир вовсю исчезает или даже местами уже исчез, сохранять не требуется, и литература становится способом восстановления. Вот только «всё, что ты вершил другим во благо, как выяснится – сделано во вред» как завещал нам Т.С. Элиот, с которым современники чаще всего сравнивали Фрэнсиса Бланди.

В отличие от многих других произведений, где не так важен сам макгаффин и его судьба, как всё то, что случается с теми, кто отправился на его поиски, «Что мы можем знать» хоть и не продемонстрирует читателю сам текст великолепной поэмы, всё-таки расскажет, что же с ней приключилось. Но расскажет так, что читатель об этой поэме уже и думать забудет. Вторая часть романа ещё ярче подсвечивает поставленный в рамках её первой части вопрос об увлечённости высоким искусством в ущерб живым и чувствующим близким, добавляя к этому всеми любимую тему гения и злодейства, причём злодейства бытового, мелочного, лишённого флёра мрачного очарования. Можно ли создавать красивое на бумаге и ужасное в жизни? Обязательно ли быть в своём творчестве правдивым и искренним? Макьюэн знает ответы на эти вопросы и может ответить на них без резонёрства, с помощью увлекательного сюжета и парочки цитат из классики.