Пейзажи платформенного труда: снующие тут и там курьеры, круглосуточное такси в любой дыре — стали неотъемлемой частью российской повседневности. При этом, как ещё в 22-м году подметил Шевчук (другой), в русской модели платформенного капитализма государство присоединяется к союзу капитала и потребителей против труда.

Объединение интересов владельцев и пользователей в противовес интересам работников — вообще база платформенной экономики:
- и владельцы платформ, и потребители выигрывают от снижения издержек на труд (к примеру, дешевле поездки > вытесняем конкурентов демпингом > больше пользователей > монополизация);
- платформы встраиваются в повседневную жизнь пользователя, упрощают её, делая потребителя естественным союзником: регулирование платформ со стороны государства воспринимаетcя как угроза привычному образу жизни;
- нарратив «инноваций и удобства» оправдывает монополии и затыкает дискуссии о правах работников.

Крупнейшие западные трудовые платформы (типа Uber, Deliveroo, Upwork) — в основном независимые публичные компании, не аффилированные с государством, для которых платформа остаётся их основным продуктом. Заметное исключение — сервис микротруда Amazon Mechanical Turk, входящий в экосистему техгиганта Amazon. Хотя роль государства в формировании платформенного капитализма сложно переоценить, интересы регуляторов и корпоративного сектора периодически вступают в противоречие, в том числе под давлением общественности и профсоюзов.

В России же любой крупный бизнес либо напрямую, либо через пол-рукопожатия связан с властными структурами. Большинство российских трудовых платформ встроено в обширные корпоративные экосистемы, принадлежащие приближённым олигархам и государству. Эти экосистемы занимают сразу несколько ниш (часто слабо связанных между собой), одновременно поделив между собой рынки: такси — Яндекс, доставка — Яндекс и Сбер, медиа — Яндекс, VK, Газпром.

Развитие платформенной экономики в России по времени совпадает с переменой внутриполитического и внешнеполитического курса страны, а формирование окологосударственных экосистем одновременно вписывается в общемировые тенденции «суверенизации» технологий: национальный капитал заинтересован в ограничении конкуренции с глобальными игроками, государство — в независимой технологической инфраструктуре, которая, по задумке, должна обеспечить экономическую автономию и контроль над цифровой средой. Санкции и уход иностранных компаний заметно ускорили этот процесс.

При этом в отношении трудовых платформ интерес государства мало связан собственно с трудом, и ограничивается в основном сбором налогов. Скажем, самозанятость, которая стала основным способом «оформления» платформенных работников, до сих пор остаётся лишь налоговым режимом, не закрепляющим никаких прав и обязанностей кроме уплаты налогов в срок.

Все остальные вопросы отдаются на откуп самим платформам на фоне формирования схемы: одна категория услуг — один работодатель. Это позволяет компаниям, типа Яндекса, выступать в роли регулятора в своем сегменте, определяя условия и уровень оплаты труда на всем рынке. Одновременно с этим в последние годы происходит общая прекаризация рынка труда — всё больше работников переводится из штата в статус независимых подрядчиков (ИП и самозанятых): тенденция, которая вышла за пределы классических платформенных услуг и перекинулась на широкий круг отраслей от ИТ до промышленности.

К самозанятым и ИП не применяются нормы трудового права, возможностей коллективной защиты для них практически закрыты, да и профсоюзы в России уже давно вещь скорее номинальная. Независимые профсоюзы и альтернативные профобъединения также сталкиваются с жёсткими ограничениями, да и вообще любые формы коллективной самоорганизации граждан в текущих условиях рассматриваются государством как потенциальная угроза.

Другой существенный интерес государства к платформенной экономике, конечно, связан с возможностью контроля над большими данными и разработкой суверенного цифрового паноптикума — тут труд и потребители оказываются уже в одной лодке.

Илл: Cannon T.С. — Beef Issue at Fort Sill.