Заговор Черного Сердца

Слово дня — humanwashing.

Технологические компании, в частности связанные с разработкой ведущих ИИ-моделей, всё чаще отказываются от холодной технологической эстетики в пользу органических форм, шероховатости и человечности в своей визуальной идентичности.

Уходит «надёжный» синий, холодные градиенты, гладкая типографика и другие графические маркеры цифрового будущего. В корзину отправились и осточертевшие антисептические корпоративные человечки. На смену приходят бежевый, кремовый и коричневый, шрифты с засечками, иллюстрации от руки и преднамеренный налёт человеческого несовершенства. В ответ на нейрослоп большие компании всё чаще пытаются продать ощущение хэндмейда и кожаных-человекочасов в дизайне, а корпорации, ответственные за нейрослоп напрямую, всё меньше хотят ассоциироваться и с киберпанком, и со стерильной эстетикой бигтеха десятых. Интересно, что одновременно с этим в культурном коде и трудовой этике американского айти киберпанк, напротив, отвоёвывает оставленные ранее позиции.

По аналогии с greenwashing  — потужного «озеленения» брендов в угоду маркетингу и ESG-рейтингам на пике популярности зелёной повестки, теперь у техгигантов похоже родилась потребность переупаковать свои продукты в кожаные пакеты. Началось с Anthropic и их землисто-оранжевого лого (гусары, молчать!), редакционной типографики и набросками «от руки», за ними последовали остальные — Microsoft с «гуманистическим сверхинтеллектом», акварельками и пушистым MAI, новый «более органичный и человечный» значок OpenAI и т.д., и т.п. Компании намеренно избегают роботизированной и цифровизированной эстетики — и в визуале, и в языке. ИИ-будущее многих пугает, а тёплый органический дизайн накрывает невротичного потребителя мягким пледом.

Похоже, что как минимум накануне крупнейших IPO американских ИИ-компаний, мнение общественности по прежнему имеет значение — кредиторов и инвесторов может начать беспокоить и нарастающее движение против строительства дата-центров, и ползучее распространение технопессимизма в широких слоях населения, которое рискует обернуться репутационными потерями и дополнительными издержками на фоне регуляторных проволочек.

Иллюстрация: Francis Bacon — Two Figures with a Monkey.

Для Батая отправной точкой экономики становится не дефицит, а избыток. Природа не терпит недостатка: солнце ежесекундно излучает колоссальную энергию, не требуя ничего взамен, растения выбрасывают тысячи семян, из которых прорастает одно, океан впустую растрачивает огромные силы, разбиваясь о берег. Избыток предшествует производству, работе, обмену и нехватке: нужды изначально не существует — её придётся сконструировать из изобилия.

Архаические общества построены вокруг того, как избавляться от неизбежного излишка — «проклятой доли»: ритуальное уничтожение, потлач, жертвоприношения, оргиастические фестивали. Капиталистическая логика, выкристаллизовавшись через протестантскую этику, отказывается признавать существование непродуктивных излишков. Реформация изгоняет трату из сакральной сферы — невозможно купить спасение с помощью индульгенций и благотворительности: накопленный излишек не потратишь с религиозным смыслом, он возвращается в мир полезности, труда и накопления. 

Капиталистическая экономика основана на том, чтобы постоянно пускать все накопленные излишки в оборот: инвестировать, расширять производство, снова инвестировать. Но «проклятая доля» в виде избытка, который не удается продуктивно реинвестировать, продолжает копиться, разбухать — и рано или поздно прорывается: в войнах, кризисах, катастрофах. Ранний Ник Ланд, комментируя Батая, отмечал, что проблема капитализма в том, что перепроизводство трактуется как недостаточный спрос. Все направления мейнстримной экономики озабочены тем, как смэтчить совокупный спрос с производственными возможностями, не проблематизируя саму идею производственного избытка.

Ф. Юнгер, вторя Батаю, отмечает, что в природе царит изобилие — а там, где царит изобилие, не нужно ни рациональное распределение ресурсов, ни рациональная организация труда, то есть работа. Любые подобные формы организации появляются лишь там, где царит нехватка и дефицит. Более того, сама организация становится причиной возникновения дефицита и его постоянного расширения: рационализация производственных процессов и развитие техники ведут к росту технической организации, которая, в свою очередь, требует всё новых ресурсов. Постоянный рост потребления ресурсов (ископаемые виды топлива как древний избыток солнечной энергии — актуализированная «проклятая доля» Антропоцена?) рождает новую нехватку, которую нужно ещё больше рационализировать, то есть ещё интенсивнее внедрять технику и расширять обслуживающую её организацию. Так замыкается порочный круг «растратного хозяйствования».

При этом у технической организации обнаруживается стремление, отдельное от чисто человеческой утилитарности — к «уничтожению субстанции», постоянному потреблению ресурсов и материалов без остатка. Однако вряд ли машины устраивают своеобразный «индустриальный потлач», переводя непроизводительную трату в разряд сакрального. Техническая организация одновременно способствует и накоплению «проклятой доли» в виде перепроизводства продукции (в том числе, если угодно, информационной — привет, ИИ-слоп), индустриального богатства, капитала, и распространению дефицита через истощение природных ресурсов, изобилия экосистем, эксплуатацию человеков.

Более того, машинное потребление у Юнгера остаётся инструментальным по своей природе — это продолжение логики бесконечного возрастания эффективности и полезности (в своей бесконечности теряющей рациональность), а не выход из неё. Совершенство техники — апофеоз существования homo faber, сходящего в конце пьесы с ума. Получается скорее аналог катастрофического взрыва перенакопленных излишков у Батая, и поэтому именно война — идеальное место приложения машины. Юнгеровская техника, таким образом, становится механизмом, который методично готовит этот взрыв, своеобразное анти-жертвоприношение, лишённое суверенного жеста, присущего архаической трате.

Иллюстрация: Giulia Lama — Cronus Devouring his Child

Параллельно с ростом автоматизации/алгоритмизации — в фоновом режиме протекает ещё один процесс: переоценка ценности человека (в основном, конечно, в сторону снижения). Об этом в своей лекции рассказывает один из ключевых авторов в области исследования науки и технологий — Карин Кнорр-Цетина.

В computer science и инженерии к концу девяностых трансформируется сам язык, которым описывают алгоритмические системы: на смену автоматизации постепенно приходит концепт автономности. Речь о способности машины самостоятельно принимать и реализовывать решения без участия человека-оператора и, шире, об отказе от необходимости имитировать человеческое мышление/мозг в алгоритмических/ИИ-системах.

Параллельно целый ряд наук занимается переоценкой степени агентности и «качества человека» вообще. В психологии и поведенческой экономике на основании многочисленных экспериментов в человечьем мышлении находят всё больше и больше когнитивных искажений, типа ошибки невозвратных затрат, когда люди продолжают вкладываться в неудачный проект только потому, что уже вложили в него кучу ресурсов.

В нейронауке выясняются всё новые ограничения префронтальной коры, отвечающей за осознанные сложные когнитивные функции, типа планирования и принятия решений. Оказалось, что одна из самых энергозатратных частей мозга обладает крайне ограниченной пропускной способностью, работает медленно и не слишком «эффективно». Вообще, по разным оценкам, от 80% «обработки» происходит неосознанно: подавляющая часть того, что делает мозг, вообще не проходит через сознание и не задействует префронтальную кору. А большая часть когнитивных ресурсов уходит не на сложные интеллектуальные процессы, а на выполнение самых рутинных поведенческих задач в стиле «моем посуду» и «переходим дорогу». Что, кстати, до сих пор остаëтся ключевым вызовом для создания универсальных человекообразных роботов.

Даже классическая социология становится прекрасным основанием для переоценки значимости человека: начиная от «мудрости толпы» по сравнению с нерепрезентативным индивидом до интеракционистской привязки процесса решения проблем к локальной ситуативной координации, что оказывается крайним недостатком в современной экономике (привет, бесконечные созвоны). Человек в итоге выглядит как «швейцарский нож»: много чего умеет, но ни в чём особенно не хорош.

Можно вспомнить и про то, как на старте ИИ-хайпа в литературе стали появляться этически окрашенные заходы, типа тейков с ещё не задвинутых на тот момент позиций зелёной повестки: мол, углеродный след от умственного труда ИИ на деле куда меньше, чем аналогичный след от работы кожаных мешков.

В прямом эфире происходит общая переоценка роли человека в работе технических систем: от человека-оператора — к человеку-детали в контуре системы (кожаный остаётся на подхвате на тех этапах, где машина пока не справляется, например в робохирургии), то есть «пролетарий — придаток машины» на новый лад, — и далее к человеку вне контура, где его роль сводится исключительно к мониторингу процессов (как это происходит, к примеру, в профессиональном биржевом трейдинге).

В итоге меняется место человека в общественном производстве и воспроизводстве: человеческая часть posthuman капитала
/человек+машина/ в новой экономике подвергается стремительной амортизации сразу по нескольким направлениям, и роль науки в этом процессе, похоже, ничуть не меньше, чем роль индустрии.

Иллюстрация: William Blake — Job Rebuked by His Friends.

Тёмноэльфийские храмы венгерского архитектора Имре Маковеца.

Маковец сформировался в эпоху, когда архитекторы по всему миру стали уставать от функционалистских кубоидов Баухауса и Ле Корбюзье. Начав с бетонного модернизма, он постепенно пришел к органической архитектуре — обтекаемые природные формы, дерево, архаика и фольклорные образы. От «ребёр» кладбищенской часовни с гробом-сердцем в Будапеште через шпили солнца и луны у креста на церкви Святого Духа в Пакше — к Древу жизни посреди дарк-фэнтезийного венгерского павильона на World Expo 92 в Севилье. Маковец описывал свой архитектурный язык, как обращенный к тайному, более сложному для восприятия миру.

«Нигде философия либерализма не терпела столь оглушительного фиаско, как в осмыслении проблемы перемен. Воодушевляемая эмоциональной верой в стихийное развитие, она в своем отношении к переменам отвергла позицию здравого смысла, заменив ее фанатичной готовностью принимать любые социальные последствия экономического прогресса.

Азбучные истины политики и искусства управления государством были сначала дискредитированы, а затем прочно забыты. Не нужно долго доказывать, что процесс неуправляемых изменений, темп которых считается чрезмерным, следует, если возможно, притормозить ради блага общества. Но подобные простые истины традиционной политики, нередко лишь отражавшие социально-философские учения, унаследованные еще от древних, были в XIX в. буквально стерты из сознания образованной публики разъедающим воздействием примитивного утилитаризма вместе с некритической верой в "самоисцеляющие свойства" стихийного развития».

— К. Поланьи. Великая трансформация.

Иллюстрация: Gustave Courbet — The Stone Breakers.

Masatoshi Naito — Ba-Ba Bakuhatsu! Начало поста выше.

В современной Японии традиция итако угасает — практикующих медиумов остались единицы, все они преклонного возраста. Исследователи объясняют это не только угасанием веры в сверхъестественное и урбанизацией, но и распространением современной системы социального обеспечения для незрячих. Тем не менее ежегодные фестивали с их участием по-прежнему привлекают толпы туристов: местные власти используют образ итако в маркетинговых целях и даже пробуют финансировать постоянную позицию итако при храмах, чтобы поддерживать турпоток круглый год.

Больше фото в комментариях.
Дубль на Бусти для тех, у кого не грузятся картинки.