экерман и амфетамины

весь Йом-кипур (судный день, день всепрощения) проспала, заканчивая подработку (таблицы с рисунками для буклета настольной игры).
в Йом-кипур нельзя водить машины (включая общественный транспорт), поэтому дороги пустуют, и люди,
как правило, одетые в белое, гуляют по проезжай части, дети свободно ездят на велосипедах/самокатах.

...а сейчас уже Суккот (7-дневный праздник собирания плодов в честь выхода евреев из Египта, в память о блуждании по пустыне, праздник кущей),
многие строят во дворе шалаши, которые называются сукка.
сукка — специальное временное жилище (материалы для сукки продаются повсеместно накануне праздника) и должно быть возведено по особым правилам,
например, крыша должна построена после стен и должна быть не слишком плотной, из веток/тростника,
чтобы сквозь неё можно было видеть звёзды и чувствовать дождь.

шатаясь после бессонной ночи по Неве-Шаанан, по пути к высотному парку, я слышала, как люди поют песни в этих шалашиках,
украшенных обычно рисунками и фруктами внутри.

нет сил и нет любви, чтобы в моменты слабости воздерживаться от употребления,
и я срываюсь пару раз, падая в такие знакомые омуты с демонами, что почти стали мне друзьями;
то почти случайно нюхаю немного кокаина, то вновь толку таблетки, чтобы пустить их по носу,
то покупаю готовые косяки со шмалью, чтобы хоть как-то сняться с марафона.
я знаю, знаю.
я справлюсь.
просто, видимо, не в ближайшее время.

да;
я так живу:
постоянно спотыкаясь а темноте.
...и песчаные ангелы смотрят с укором, гладят по голове и исчезают в час сумерек, чтобы успеть навестить всех больных.

мне нужен отдых, передышка, перезагрузка.

я застряла в этом грязном городе, в этом желатиново-мерзком лете, как стрекоза в янтаре.

тётя присылает протяжно-жалобные песни журавлей, записывает птичьи голоса на диктофон в окрестностях нашей речки;
когда мы с братьями были детьми, речка была бездонной и дарила нам перламутр и камни с золотыми прожилками,
а теперь вместо реки — болото с топями, непредсказуемое и опасное.

кот упорно пьёт воду только из высокого икеевского стакана либо подлакивает из раковин, игнорируя любые миски и маленькую красную кружку, купленную специально для него.

роза умерла, высохнув на жадном августовском солнцепёке, она обрела цвет запёкшейся крови —
но мне жалко её выбрасывать.

к соседу-барыге вломились копы и сломали общую дверь в нашу квартиру.
теперь живу ещё и без двери (её обещали починить, но никто не знает, когда и за чей счёт).

я пыталась бросить свой старый нейролептик, точнее, сменить его на более мягкий (оланзапин на карипразин).
продержалась почти 6 дней, меня рвало неутомимо,
все эти дни шизило, было сложно думать мысли, словно возникали баги в мышлении,
ошибка, ошибка, тревога, приступ, падение — ничего нового.

вчера сдалась, выпила на ночь таблетку, и вот сегодня проснулась в себе,
как будто вернувшись из далёкого путешествия в Зазеркалье,
где неприятно само существование мысли.

вот и никогдабрь, а здесь всё равно аномально жарко.

ещё один рисунок тушью из январского небытия 2023-ого. я уже отлежала в психушке Хайфы почти месяц,
меня приютил К., худощавый брюнет-интеллектуал, который снимал сумрачную и влажную, но дешёвую, полуторку на Адаре на первом этаже (эта квартира даже не считалась жилым помещением по документам),
чтобы войти туда, нужно было отодвигать стойки с одеждой (т.к. вход был с торговой улицы Герцель и соседствовал с магазином дешманского тряпья самого низкого качества) и спускаться вниз по неосвещённой лестнице.
я жила у К. пару-тройку недель, пока меня не взяли в ульпан Раананы (школа иврита),
как и многие репатрианты без языка К. был вынужден работать на заводе.

мы изредка покуривали шмаль, обсуждали книги, слушали откровения регулярно пьяного быдла за забором крохотного дворика, а в в шаббат пешком спускались вниз, к морю.
вместо снега шли ливни, и улицы отчётливо пахли морской солью,
и во дворике горела фуксией скромная бугенвиллея — как часть неизведанного большого зимнего сада.

мастер по маникюру методично приводит мои ногти в порядок (я делаю нюдовый гель-лак раз в 3 недели, просто чтобы не грызть по школьной привычке ногти) на загаженной улице,
названной в честь йеменского писателя-кабаллиста
[он писал про мистические таинства, про молитвы и про реки Израиля на арамейском, иврите и арабском],
когда мы отчётливо слышим далёкие мощные взрывы.
она говорит: хоть бы это было из Рафаэля (военный завод в Хайфе, где регулярно тестируют оружие), а не из Ливана.
я безразлично киваю:
мне скучно и муторно без войны,
без сладковатой
[как вкус оранжевой таблетки медицинских спидов]
близости смерти,
которая придаёт повседневности блеск и смысл.

сегодня покажу вам проект знакомого поэта — его канал,
где он публикует стихи различных авторов, ухаживает за своей подборкой,
словно за садом с редкими цветами, делится неожиданными находками,
попытками подчинить себе городскую повседневность с помощью слов и ритмов.
его сад —
это коллекция сновидений пригородных поездов про закаты в спальных районах,
про забытые колыбельные в стенах панелек,
про беззвёдность городской ночи
и про влюблённость в красоту дворов
в тисках суровых многоэтажек.

...он взял давно себе псевдоним Фёдор Репейников —
и от его имени пахнет русским полем,
безудержной степью,
чем-то близком и родным.
проект некоммерческий, как и мой дневник,
и я советую его просто по дружеской просьбе.

в качестве иллюстрации —
рисунок (тушью) —
из далёкого января 2023,
год моей алии (репатриации в Израиль).

3/3

почему же ты замерла в нерешительности в последний момент?
неужели тебе жаль своё уродливо-мерзкое и непослушное тело, которое постоянно нуждается в заботе?
всё станет блёклым воспоминанием —
бесконечные диеты, самоповреждение, зависимость от еды, сна и множества медикаментов,
просто нажми на кнопку;
не бойся, я обещаю,
ты просто заснёшь и проснёшься в мире, где нет боли.

— ну, что же, прощай, — говорю я вслух и нажимаю на кнопку.
и мне не страшно, пока я падаю в темноту, потому что я знаю:
в новом обличье я буду любить себя.

...а значит, оно того стоит.

2/3
...песок комками прилипает к стёклам, поэтому здесь так сумрачно, лишь узкие полоски робкого света освещают наше место встречи.
я раздеваюсь, сложив стопкой нижнее бельё, футболку и широкие шорты.
только дома, где меня никто не может видеть, я могу позволить себе носить открытую одежду,
для людей же я всегда прикрываю джинсами свои полные короткие ноги и прячу жир на руках за длинными рукавами просторных кофт.
только наедине с собой мне нечего стесняться,
но совсем скоро всё это будет позади,
всё это станет малозначимым прошлым.

я дрожу от озноба;
температура то поднимается, то резко опускается, и я стою голая, а по плечам и по спине течёт липкий пот.
мне предстоит решиться на нечто, что уже нельзя будет отменить,
на решение, которое изменит меня бесповоротно и окончательно.
и я вставляю все провода, проверяю все датчики на теле, особенно внимательно — уровень заряда (хватает с запасом),
чтобы процесс переноса не прервался, даже если внезапно отключится электричество во всём городе, как случается во время песчаных бурь.

теперь нужно лишь нажать на кнопку основной команды,
и содержимое моей черепной коробки, моя память, моя личность, будет скопирована на цифровой носитель,
миниатюрный жёсткий диск в синтетическом теле,
а после — удалено из оригинала, то есть из моей нынешней уродливо-полной оболочки,
которую я ненавижу давно и яростно.
и я очнусь уже в новом теле,
и у меня будет иная жизнь — жизнь без каких-либо ограничений по питанию,
жизнь без боязни лишний раз взглянуть на себя,
жизнь конвенционально красивой девушки.
...жизнь, которую я так страстно хочу.

про Тело
1/3

злая песчаная буря была в самом разгаре,
когда привезли моё новое тело;
и мёртвые птицы падали с грязно-бурого неба, сухой ветер пустыни срывал с эвкалиптов не только листья, но и кору,
и казалось, что вот-вот настанет конец света.
ночью я несколько раз просыпалась и в первые минуты пробуждения не узнавала свой дом и
бродила по квартире, словно призрак, дотрагиваясь до предметов, пытаясь прийти в себя.

я расписалась на планшете за получение посылки, курьер в маске, плотно прилегавшей к лицу, и в защитном костюме, одобрительно поднял большой палец вверх, и ушёл, аккуратно прикрыв за собой дверь.
я осталась наедине с моим новым долгожданным синтетическим телом.
я быстро выпотрошила коробку, разбросав вокруг себя куски пенопласта и обрывки пузырчатой плёнки.
и вот,
наконец-то,
после стольких лет ожидания,
после траты большей части моих накоплений,
оно стояло передо мной, идеальное в своём великолепии,
неподражаемое в совершенстве, столь желанное мной.
моя мечта — здесь, рядом со мною, моё счастье теперь можно пощупать и убедиться в его материальности.

как же моё новое тело было прекрасно!
небольшая аккуратная каплевидная грудь, осиная талия, узкие плечи;
полное отсутствие каких-либо дефектов на белой, немного поблёскивающей, словно январский снег,
искусственной коже из мягкой пластмассы с добавлением волокон титана,
и лицо, лишь отдалённо чем-то напоминающее моё собственное, лицо древней богини или воинственной валькирии,
лицо по-настоящему красивой женщины, в чьей красоте нельзя было усомниться ни на секунду.

перерисовала в цифре, предыдущий рисунок тушью был неудачный;
мёртвый кит [после войны]

сосед-барыжка подарил пурпурную розу
[мне редко дарят цветы],
она медленно теряет лепестки на журнальном столике в кухне-гостиной
[почти вся мебель в этой квартире была здесь изначально, мне принадлежат только письменный стол и стул к нему, купленные с рук].

психиатр наконец-то поставила мне официально обсессивно-компульсивное расстройство (ОКР), которое со мной с 12 лет.
на обратном пути с Адара я упала с верхней части автобуса вниз,
скатившись по ступенькам, когда автобус слишком резко затормозил на моей остановке,
и незнакомая женщина громко закричала, и все люди в автобусе смотрели.
впрочем, это всего-то пару синяков,
боль от ушибов быстро прошла,
но весь день я словно ничем не могла смыть липкость чужих взгляды
[пусть и полных сочувствия].

бюрократия и рутинные дела особенно вампирят меня в последнее время, думаю из-за невыносимой жары,
и усилилась социофобия.
я должна была неделю назад читать стихи (верлибры, т.е. фактически прозу) на публичном мероприятии,
но испугалась и осталась дома, в безопасности и тщательно выстроенном уюте.

рано принимаю ночные таблетки и рано засыпаю.
скука цвета золота.

вчера снились, будто я летаю на матрасе от двухспальной кровати, как на ковре-самолёте, и снилось, что бывший мой беларусский продюсер убеждает меня вернуться к проекту фильма [откровенно неудачному и старому].

тяги почти нет, и скоро будет месяц с момента решения не употреблять никакой уличной наркоты.

— я невообразимо одинокий человек. есть люди-звёзды, а я человек-чёрная-дыра. вместо света я распространяю ледяную пустоту, вот что чувствует каждый, кто близко соприкасается со мной.

друзья по переписке — всегда отчасти воображаемые друзья, через буквы я ещё хуже чувствую людей,
но лучше формулирую собственные мысли
[и утомляет меньше встреч].

...«я и мои воображаемые друзья» incorporated present:

нарисовала Сёму, он создаёт и реставрирует мебель и другие классные штуки,
и Лёшу — моего бывшего психотерапевта, который в январе помог мне, когда я не хотела больше жить и искала фентанил, чтобы покончить с собой;
акварель + гелевая чёрная ручка.

— бабушка подарила мне больше десятка старых настольных часов, хочу одни из них восстановить.
— и какие ты выбрал?
— я выбрал часы, внутри которых механизм, как в музыкальной шкатулке, они умеют проигрывать простую светлую мелодию.
эти часы способны наполнять пространство музыкой, поэтому я остановился именно на них.
подобные предметы для меня — живее многих людей,
особенно сейчас,
в эпоху безумия AI и разнообразных войн на любой вкус и цвет.
…а я просто хочу немного старой музыки.

тяжко;
время — тонкое словно скелет сухого ивового листочка,
будто вот-вот порвётся,
и все мы провалимся в квантовую неопределённость.

…и некуда бежать,
не существует убежища от себя.

на кладбище — вперемешку могилы с магендавидами, полумесяцами, католическими крестами и чужими святыми.

вот бы просто по-настоящему поверить в себя и наконец-то увидеть, убедиться, что счастье есть и оно достижимо,
а не шататься неуверенным привидением
[без языка, без связи с остальными].

я — тяжёлый, я некрасивый человек, я похожа на мёртвое животное, выброшенное морем на отмель.

[между могилами мелькают жёлтые бабочки,
заливисто звенят цикады]

надо повесить гирлянду над окном в гостиной и зажечь свечи,
застыв в тихом ожидании чуда наступления утра.
не злись на себя, возможно,
завтра будет рассвет и ты сам себя не узнаешь.

[хочется когда-нибудь накопить на большое путешествие, чтобы вживую посмотреть на китов, а может быть, даже и на океан].

конец июля;
совершенно удушающая влажная жара, перебор даже для такого теплолюба, как я.

сегодня 12 дней без каких-либо уличных порошков;
всё, что я позволяю себе время от времени (не каждый день) — лишняя половинка adderall (10 либо 15 дополнительных mg к основной, прописанной врачом дозировке 30 mg), если есть дела на вечер/встречи.
тяга взять что-то из мало опробованного (например, кокаин/мет) возникает в моменты стресса и при обострении дисмофорфофобии (ненависти к собственному телу),
но вместо веществ я покупаю что-то для дома, что-то, что облегчит мне быт, улучшит жильё.
откат от adderall по вечерам весьма ощутимый, скука, депрессивные мысли, иногда яркая дисфория, будто я тащу на себе свой собственной труп;
и так пока не выпью вечернюю фарму (нейролептик + бензодиазепин).

…и мой верный спустник — социальная тревога всегда со мной перед выходом из дома, увы;
не знаю, сколько и чего нужно принять, чтобы избавиться от этого липкого демона-паука.

наркота — это всегда про самоповреждение, чтобы кто ни говорил.

встречаю Эстер у вокзала, её руки покрыты татуировками-надписями, на тонких запястьях — авторские браслеты, на пальцах — кольца.
она похожа на персонажа фильма про творческий андеграунд, фильма про художников-аванградистов.
у вокзала Эстер поднимает с земли опавший красный цветок гибискуса и прячет себе в учебник по ивриту, Хайфа для неё — практически новый город, Эстер живёт в Иерусалиме, и она смотрит на Хайфу с восхищением незнакомца
[зависть].
по пути в русскоязычный книжный наугад заходим в подъезд, нам везёт, дверь на чердак открыта.
наверху — пустующие комнаты с облезлыми обоями и выломанными проёмами окон и дверей, пахнет бездомностью, а с балкона видна Парижская площадь, наш промышленный порт и Нижний город, который проснётся лишь около восьми вечера и расцветёт пёстрыми толпами людей за столиками на верандах разнообразных баров и кафе.

только мы и безымянный слабый ветер с моря, который не умеет говорить, поэтому не может ни с кем делиться болью или радостью — совсем как я.
у подъезда — инсталляция из старых потасканных мягких игрушек, молчащих колокольчиков, в глубине — миниатюрный выцветший флаг Израиля.

ничто не намекает на продолжение войны,
тишина-маета.
…от лета остался лишь огрызок августа;
всё время будто чего-то важного не хватает в жизни, но никак не могу понять, чего именно.

совушки-обнимушки;
нарисовано в цифре в рамках задания по свободной стилизации любого животного.

zatorch 3/3

с воскресенья я ничего не брала больше, просто потому что могу.
ищу в самой себе смелость жить без веществ, не занюхивать любую беду, не откладывать переживание плохого.

...но перед этим я, конечно, дознулась 1,5 граммами агрессивной дряни и залетела в больницу.
Дани и Энди помогли сначала дозвониться до дежурного врача (меня рвало водой двое суток, я не могла пить, а пить очеь хотелось),
потом помогли выбить из врача направление в больницу (в Лин), и Дани отвёз нас туда.
кстати, Энди в какой-никакой ремиссии, не употребляет ничего внутривенно уже 2-3 месяца, двигается на пиве, бензах и шмали (конечно, не ремиссия, но уже неплохой прогресс).
в больнице поставили капельницу, впервые в жизни, и я замёрзла под затасканным одеялом травяного цвета с логотипом Clalit из-за холодной воды, по ниточке вливаемой мне прямо в кровь.

сейчас медленно возвращается ясность сознания, медленно, но верно, я возвращаюсь к себе.

и да, т.к. очевидно, что одна я не вывожу, то в пятницу собираюсь на АН.
оффлайн — тоже впервые в жизни.
а пятница — уже завтра.

p.s. дошла до группы через недосып и адскую социофобию, социальную тревогу перед чем-то новым.

zatorch 2/3

купалась в море, поняла, что, похоже, разлюбила его окончательно.
чёртово солнце выжигает тебе спину, вода мутная и грязная, как сознание в употреблении,
огромные волны тащат песок в купальник,
а общественный душ вызывает вьетнамские флешбеки про посещения общественной бани в средних классах в российской провинции.
и ты в думаешь: лучше сторчаться,
чем вот так постареть.
но даже это — неправда.

отхода [на которых ты так противен и жалок сам себе]
истерики [видны и слышны лишь твоему коту]
одиночество [с которым ты не решаешься вступить в схватку, не решаешься даже поспорить]
и так по кругу.

морально я была просто уничтожена,
будто раздавлена плитой железобетона.
наркота лишь даёт отсрочку боли,
и ты оказываешься в объятиях заколдованного лабиринта поражения.

хотела нарисовать автопортрет, но нарисовался мёртвый кит,
выбросившийся на берег (банально, но соответствует мироощущению последних недель).

zatorch 1/3

беспощадный, как песчаная буря
или как крупный град с острыми осколками льда,
заторч,
длиной в 1,5 недели (или чуть больше или чуть меньше).
сложно восстановить события, потому что я почти никому ничего не говорила.

я постоянно что-то нюхала из стимуляторов до такого состояния, пока ты не становишься слишком тупым и обдолбанным
и не чувствуешь боли,
не чувствуешь что у тебя давно нет дома,
не чувствуешь себя интернированным от остальных.
не каждый день, но часто, раз в 2-3 дня точно.
и я никогда ещё не употребляла так часто и так много,
и мне было стыдно и неловко признаться,
и изоляция лишь усиливала тягу, и таким образом, петля затягивалась всё крепче,
и всё сильнее было убеждение, что на этот раз мне не выплыть, не слезть.

столько отчаяния и бессилия в сердце было, что не помещались внутри,
я употребляла из желания отказаться от проживания боли, отказаться от проживания чувства, что я — неудачник года.
ненавижу этот город!
я словно притягиваю неудачи, проигрыши, отказы...

[я будто запрограммирована на срыв, когда в жизни случается слишком много отборного дерьмища одновременно,
и путаются время суток, дни недели, существование слипается в один мерзкий комок.
индикатор бессмысленности зашкаливает, я не знаю, зачем мне доучиваться, если художники уже массово теряют работу из-за AI,
зачем в очередной раз пытаться что-либо создать, если неудачи ходят за мной, словно тень, зачем...
у меня не осталось базового интереса ни к чему, я лишь по привычке всё ещё иногда собираю из букв мозаики предложений,
просто чтобы не утратить совсем этот навык.
я не знаю, кто я.
я не знаю, зачем я продолжаю эту жизнь, зачем впускаю воздух в лёгкие и выдыхаю его, раз за разом, день за днём.
я устала]

я слышала, как деревья шепчут мне:
не бойся, порежь себя,
не сдерживай себя;
а небо было низким, будто вот-вот проломит крыши домов, и я отчётливо видела неровные стыки швов его металлических листов.

издатель не выплатит нам наш копеечный гонорар,
продано 300/1000 экземпляров,
[печать не окупилась].

дело, конечно, не в деньгах,
а в том что книга не будет прочитана,
а это было самым важным.
но теперь, после пожара на складах маркетплейсов неясно, уцелел ли наш тираж или нет.
и знаешь, мой воображаемый друг, мне уже абсолютно безразлично, если честно.
были и другие крупные фейлы, не только с книгой,
да просто слишком много дерьма свалилось на меня в последнее время, и я не выдержала.

— ты бы хотел всегда возвращаться в полупустые города?

я приезжаю в Петербург плацкартом на Витебский вокзал.
пустой перрон пересекают мусора с двумя крупными овчарками;
меня никто не встречает, я в замешательстве включаю и выключаю телефон;
мобильный интернет не ловит, а заранее взять VPN у меня не дошли руки.

созваниваюсь с Адой, мой звонок нарушает её крепкий алпразоламовый сон, она проспала...
на метро доезжаю до Пионерской, и внутри кухонного ящика меня уже ждут влажные липкие питерские спиды, расчерчиваемся на экране телефона, я вдыхаю такой знакомый и такой уже забытый запах уличного амфетамина, и мгновенно исчезают туман в голове, и мерзкая вязкость мыслей, я снова становлюсь самой собой.

Ада — моя ровесница, она равнодушна к фену, обладает красотой лесной феи с веснушками и ставит по мышце метадон каждые 2-3 дня по мышце за плотно прикрытой дверью её комнаты,
она недавно вернулась в Россию из Тбилиси,
стаж её опиоидной зависимости — более 10 лет
[в РФ нет никакой замещающей терапии].

город угрюм, многолюден и равнодушен к проблемам наркопотребителей,
за моё пребывание в Петербурге старчиваю какое-то невообразимое количество амфа, который существенно жёстче медицинского, снимая закладки под окнами монструозно-гигантских многоэтажек новых спальных районов, в мрачных дворах с ароматной сиренью, во влажной земле среди неприметного мусора.

я не знаю, в чём дело — то ли в том, что Россия вся бесповоротно изменилась за 3 года моего отсутствия, то ли в том, что мне в принципе никогда не было комфортно находиться в Петербурге, но атмосфера вездесущего страха так сильно давит на меня, что нет желания лишний раз выходить наружу.

[каждый раз когда Ада долго мне не отвечает на сообщения, я боюсь, что она дознулась]
[после укола у неё блестят глаза и заметно повышается общительность, Ада принимает большую часть закладки всегда практически сразу, в блтжайшей уборной ТЦ/кофейни, она не может ждать]

я мало что знаю про зависимость от медленных, поэтому ничем не способна помочь, кроме безусловного принятия
[и мне нечего посоветовать]

её город усеян тайниками со смертью на любой вкус, возле вокзала Ада встречается со знакомым, чтобы предложить ему некоторую одежду, он откровенно пьян, но услужливо тащит мой чемодан вплоть до спального места.

в спешке выкуриваем на платформе у поезда по сигарете, я возвращаюсь обратно в Минск.

[хочется верить, мы ещё увидимся].

и последняя запись из минских заметок, сделанная в суете,
когда я на несколько дней ездила в Петербург, к подруге по переписке, с которой мы познакомились через этот дневник.

деревня и первое фото по приезду