я застряла в этом грязном городе, в этом желатиново-мерзком лете, как стрекоза в янтаре.

тётя присылает протяжно-жалобные песни журавлей, записывает птичьи голоса на диктофон в окрестностях нашей речки;
когда мы с братьями были детьми, речка была бездонной и дарила нам перламутр и камни с золотыми прожилками,
а теперь вместо реки — болото с топями, непредсказуемое и опасное.

кот упорно пьёт воду только из высокого икеевского стакана либо подлакивает из раковин, игнорируя любые миски и маленькую красную кружку, купленную специально для него.

роза умерла, высохнув на жадном августовском солнцепёке, она обрела цвет запёкшейся крови —
но мне жалко её выбрасывать.

к соседу-барыге вломились копы и сломали общую дверь в нашу квартиру.
теперь живу ещё и без двери (её обещали починить, но никто не знает, когда и за чей счёт).

я пыталась бросить свой старый нейролептик, точнее, сменить его на более мягкий (оланзапин на карипразин).
продержалась почти 6 дней, меня рвало неутомимо,
все эти дни шизило, было сложно думать мысли, словно возникали баги в мышлении,
ошибка, ошибка, тревога, приступ, падение — ничего нового.

вчера сдалась, выпила на ночь таблетку, и вот сегодня проснулась в себе,
как будто вернувшись из далёкого путешествия в Зазеркалье,
где неприятно само существование мысли.

вот и никогдабрь, а здесь всё равно аномально жарко.