Премия «Большая книга»

Эта книга родилась из импульса: знакомая поблагодарила автора за интервью об опыте онкологии, сказав, что оно придало ей сил, после того как она узнала о собственном диагнозе. Но в литературное пространство романа Веры Богдановой болезнь встроилась скорее как одна из перегородок. Топографию «Царствия» составили дача, речка, лес, вагоны электричек и поездов, больничные коридоры, кабинеты врачей и съемные квартиры.

Это биография поэта первой четверти ХХ века Александра Тинякова. Впрочем, серия «Жизнь известных людей» издательства «Редакции Елены Шубиной» не вполне биографическая, это, скорее, мой взгляд на данного исторического персонажа и время, в какое ему выпало жить, на людей, с которыми ему приходилось сталкиваться.
Книга состоит из двух частей. В первой — канва тиняковской жизни, во второй — его фигура, запечатлённая в произведениях его и наших современников.
Тиняковым я интересуюсь с подросткового возраста. Спившийся, потерявший человеческий облик поэт, каким его изобразил Зощенко, — персонаж притягательный. Тем более стихи он писал возмутительные и при этом сильные. Так что захотелось узнать о нём, как можно больше. Это желание в конце концов переросло в написание книги.

Крууга — это карельский танец, спиралевидный хоровод. Кого-то в нём ведут, кого-то тянут, кто-то мечтает из него выбраться, но не может, а кто-то наблюдает за ним со стороны. «Крууга» — роман о вечном движении. О противостоянии равных противоположностей, которые может объединить только танец.
Думаю, это роман взросления, которое без привязки к возрасту проживает каждый герой. Ведь действительно взрослый человек понимает и чувствует, чего он хочет, где его место, в чём его дело. Взрослый человек умеет любить и прощать. Взрослый умеет доверять. Чтобы к этому прийти, зачастую нужно столкнуться с испытаниями, а потом встать и продолжить движение. И самое страшное — остановиться: прожить жизнь, так и не повзрослев.

Главное сказано собственно книгой. Что именно — решать читателям. Мои рассуждения не имеют большого значения. Книга живёт своей жизнью, отдельной от автора: спорят о ней, о героях, их поступках, судьбах, чувствах и идеях — это для автора лучшая награда. Надеюсь, получилась книга современная и вневременная. Потому что в прозе тема взросления поповича и проходящего через его сердце конфликта между светским и церковным, в сущности, не возникала. Сын священника, ищущий, искренний, идиотствующий, просился в роман ещё в XIX веке, но интересно будет прочитать о таком молодом человеке и в других реалиях, лет через сто. «Попович» — и роман взросления и воспитания: многое могло происходить в любой семье. И роман прощения, где всех жалко, каждый прав и неправ. И роман распутья, новозаветного выбора, который дарован каждому, пока он дышит.

Сразу предупреждаю: это не легкое чтение. Больше того, внимательно прочесть всю книгу от первой страницы до завершающего списка благодарностей – это своего рода читательский подвиг. И издательство, и сам автор создали необходимые условия для такого подвига. Автор – необычной композицией, пристрастием к обширным вводным предложениям и тяжеловесным сноскам, то и дело норовящим забежать на соседнюю страницу. Издательство – трудночитаемым макетом, мелким шрифтом и еще более мелкими сносками, осилить которые без очков невозможно. А еще – редакторской толерантностью, отсутствием въедливости и упрямства, с помощью которых в ожесточенной битве с автором можно было бы сократить текст за счет проскакивающих повторов и избыточных порой деталей, тем самым доведя до желаемого совершенства. Не говорю уж о черно-белом воспроизведении шедевров, рядом с которыми весьма наглядно воспринимаются рассуждения автора о колорите, особом свете и прочей живописной атрибутике. Любознательный читатель, конечно, даст себе труд увидеть их в цвете, в век интернета даже не придется снимать с полки тяжеленный альбом, листать в поисках нужной картинки, достаточно грамотно сформулировать запрос в поисковике. Я даже подумала было, что это такой художественный прием, у автора пару раз проскальзывала мысль, что отечественные искусствоведы изучали заграничные музейные шедевры нередко по черно-белым иллюстрациям. Не соглашусь. Потому как в силу возраста помню далекие советские времена, когда во многих букинистических отделах были довольно обширные разделы альбомной продукции, в том числе на иностранных языках. Не говоря уж об уникальном букинистическом магазине иностранной книги на улице Качалова (ныне Малая Никитская), где шедевры западной полиграфии охотно принимали на комиссию по казавшимся тогда огромными ценам. И библиотеки были с солидными фондами книг по искусству – и Ленинка, и ВГБИЛ. Так что возможности познакомиться с изучаемым шедевром в цвете у отечественных искусствоведов, конечно, были, увидеть же «вживую» в музее, увы, не всегда, и это обидно, тут я с автором согласна, картину по-настоящему понять можно только в долгом визуальном контакте.

Но почему все-таки подвиг? Ну раздражает тебя макет, мелкий шрифт, громоздкие сноски и черно-белые иллюстрации – отложи и забудь. Зачем читать? Мыши плакали, кололись и продолжали есть кактус. Зачем? А затем, что интересно. Затем, что, прочитав первые несколько страниц, отложить уже не получится. Затем, что по мере чтения начинаешь одобрять даже затейливую композицию автора. Он ведь писал биографию выдающейся женщины. А как можно написать биографию человека, дожившего почти до ста лет, из них семьдесят два года проработавшего на одном и том же месте, в ГМИИ им. А.С. Пушкина, где она директорствовала больше пятидесяти лет? Все важные события ее жизни связаны с музеем, значит, следует писать о музее, о живописи, но писать так, чтобы было интересно не только музейным коллегам, но и самым обычным читателям. Мне было интересно, я обычный читатель, хотя не совсем, я ведь почти ровесница, на пару поколений разве что младше. Помню все эти знаменитые выставки в Пушкинском, помню опоясывающие музей очереди, в которых приходилось стоять часами, помню изысканного Хокусая и такого непривычного, из другого мира Леже, помню Тышлера как откровение и Джоконду, которая особого впечатления в толпе не произвела, как, впрочем, и в Лувре в свое время, с ней общаться лучше один на один, пусть даже это будет просто репродукция. Помню «Золото Шлимана», тоже без особого впечатления, гораздо больше поражала биография фанатика и авантюриста, разбогатевшего в России на Крымской войне и верившего в свою Трою. Ну а уж «Москва-Париж» и «Москва-Берлин» – это были не выставки, события немыслимого культурного масштаба.

И конечно, Дрезденская галерея. Непреходящая душевная травма хранительницы Антоновой, недальновидность и равнодушие Хрущева. А ведь перед «Сикстинской Мадонной» часами сидел Достоевский. Я была тогда еще мала, да и не в Москве, на выставке не была, позже уже бродила по галерее в Дрездене. И даже тогда было немного обидно. Когда возобновились в перестройку все эти разговоры о «трофейном искусстве», о реституции, о годами лгавшей всему миру мадам Антоновой, я, честно говоря, склонялась в сторону тех, кто считал, что «украденное», пусть экспроприированное, следует вернуть, это, мол, благородно и достойно. Время расставило все по местам. Сейчас вместе с Львом Данилкиным и Ириной Антоновой я уверена, что ничего возвращать не стоит, это лишь ничтожно малая компенсация за все, что пережил наш народ во время войны. Тем более, что «спасибо» все равно не скажут, благородство не оценят, разве что потрут довольно руки, как, мол, удачно мы в очередной раз развели этих русских. Да и Британский музей, Лувр что-то не торопятся возвращать по запросам некогда сомнительно приобретенное.

Итак, читательский подвиг. За подвиг обычно полагается награда – либо материальная, в виде ордена или медали, либо идеальная, духовная, в виде, например памяти. Так какую же награду получит читатель этой необычной книги? Достойную. Перед ним разворачивается эпоха, далеко не простая эпоха в жизни нашей страны, сконцентрировавшаяся в судьбе одного музея и одной титанической личности, сроднившейся со своим музеем. Своей героиней автор откровенно восхищается, другие исторические персонажи и современники рисуются в доброжелательно-нейтральных тонах, без каких-либо оценок. Оценки предоставляется право давать нам. Мы получаем возможность «вспомнить все», старшее поколение побольше, младшее поменьше, сопоставить прочитанное с личным опытом, что-то переосмыслить, в чем-то лишний раз убедиться, о чем-то пообещать себе еще подумать. Поводов лишний раз подумать в книге немерено. Сегодняшний мир предстает в ней не в черно-белых тонах, как раскритикованные иллюстрации к главам, но в богатстве цветовых оттенков, как в правильной музейной экспозиции. Как в жизни. За это особое спасибо автору, а значит, и его героине.

А еще за художественные альбомы, в разглядывании которых провела несколько приятных вечеров. Очень давно не брала в руки, а тут вдруг… И это тоже награда.

Сначала я хотел написать карту Рязани. Это город, где мне всегда пятнадцать лет. И вот думаю: на этом перекрёстке Кристина увидит кафе. Внутри подслушает разговор двух полицейских. Так на Ленинского Комсомола впервые шагнул Максим. Всё это я писал, не думая о себе как о писателе. Нужно было просто писать, нажимать пальцами на кнопки, проживая истории. Потом просто не смог бросить нескольких героев: мальчишку, монстра, юбку. Как же их бросить? Хочется сказать: «Без меня они там не выживут», но цветокорр книги таков, что да, скорее всего, не выживут. Первым названием была часть рязанской поговорки: «Их едят, они глядят». Они смотрели, до неуюта долго — получилась «Всклянь».

Сибирь и Сахалин долго изживали каторжный имидж, Колыма до сих пор изживает лагерный. Что мы вспоминаем, слыша слово «Магадан»? «Колымские рассказы» Варлама Шаламова, «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург, реплику «Ну, будете у нас на Колыме…» из гайдаевской «Бриллиантовой руки»… Сталинского Дальстроя нет с 1957 года, но осадочек в виде имиджа, устойчивого, как блатная татуировка, остался. Не пора ли от него избавиться, заново открыть Колыму? 

Идея собрать книги шорт-листа «Большой книги» в трилистники — две художественные, одна нон-фикшн — родилась из сопротивления. Сопротивления привычке рассматривать премиальные списки как механическую россыпь «достижений года», где условно биография великого режиссера соседствует с романом о братьях-близнецах. Такой подход, возможно, удобен для бухгалтерии премиального процесса, но убивает главное — ощущение живого литературного спора, где книги нападают друг на друга, аукаются, вступают в неожиданные альянсы. Он позволяет увидеть, как нон-фикшн задает тему, а фикшн разрабатывает ее — но не иллюстративно, а контрапунктом.

Я не планировал писать книгу о Тарковском. Он как будто сам пришёл ко мне, и случилось это давно. И не только ко мне. Самые разные люди, в России и за рубежом, находятся в живом внутреннем диалоге с режиссёром, ушедшим из жизни 40 лет назад. «Почему я не Тарковский?» — назвал свой фильм режиссёр-дебютант из Турции, и он не одинок в этом экзистенциальном судьбоносном вопросе. Российские, мексиканские и даже американские режиссёры, каждый по-своему, развивают художественные идеи Тарковского. Но речь не только о кинематографистах. Получилась книга про то, как искусство в лице большого художника способно влиять на жизнь человека — неважно, публичного или «обычного» — и даже радикально менять её. Частично это избранная история кино, частично — мемуар личной и коллективной памяти.

Не так уж часто бывает в наше время, чтобы книга, к чтению которой ты приступила всего лишь с доброжелательным любопытством, постепенно очаровывает тебя все больше, с каждой страницей становится интереснее и уже не отпускает до самой последней точки, несмотря на другие, более важные дела. Чаще случается, увы, наоборот. Сначала интересно, потом скучновато, потом что-то начинает раздражать, а закрывая книгу и вовсе думаешь, а зачем я все это читала.
 
Сегодня религия, конкретнее православие стали актуальной темой. Пишут много, со знанием дела и без, часто просто потому, что модно. Но с Шаргуновым не так. Для него это не очередной дискурс, для него это жизнь. Вырос в семье священника, очень уважаемого пастыря и церковного деятеля, в храме с детства. Начинаешь читать, потому что любопытно. Что мы знаем о повседневном бытии тех, кого привыкли видеть в православном облачении? Как растут и воспитываются их дети? Как соблюдается в семейном гнезде церковный устав? С таких простых бытовых подробностей и начинается рассказ о подростке Луке Артоболевском, поповиче, ученике 11 класса обычной московской школы. Понятно, что в семье у Луки не все просто. Обязательные посещения церкви, где у него свои обязанности: чтение «часов», помощь по ходу службы отцу, настоятелю московского храма, иногда в наказание уборка снега в церковном дворе. И масса ограничений дома, призванных уберечь от бесовских искушений внешнего мира. Отсутствие телевизора не так уж страшно в век интернета, к регулярным постам легко привыкнуть, но вот запрет на встречи со школьными друзьями, на чтение книг, преступающих границы христианства или даже противоречащих ему, строгий повседневный контроль ранят гораздо сильнее. И с чем совсем уж невозможно смириться, так это с отцовским выбором его жизненного пути в духе семейной традиции. Семинария и будущее священство не привлекают Луку, он хочет попробовать себя в литературе. Конфликт неизбежен.
 
А дальше начинается увлекательный «роман воспитания», повествующий о становлении личности. Родители усиливают давление, полагая, что только жесткими мерами можно противостоять дурным влияниям и склонностям. Лука давления не выдерживает, сбегает из дома, отрезая себе любую возможность возвращения. Скитаясь от Ростова-на-Дону до Забайкалья, он проходит не просто школу жизни, он учится понимать и прощать, юношеское богоборчество сменяется возвратом к заложенным с детства нравственным принципам, примирение с семьей не кажется таким уж невозможным.  
 
И главное, проходя вместе с Лукой его непростой путь к совершеннолетию, мы верим ему. Как верим и другим героям книги. Отец Демьян, не самый праведный пастырь, наверное, исполнен такой живой, деятельной любви к людям, живущим в трудных сибирских условиях, что эта любовь перевешивает все остальное. Своя правда и у ряженого монаха Авеля, даже если исходит он из трагического заблуждения. Ненавидящий Луку как соперника грубоватый работник Саша оказывается в итоге ранимым и глубоко несчастным. И даже родной отец открывается с новой, неожиданной стороны, живой, страдающий человек, не просто безупречный духовник с набором подходящих цитат из молитвенника и Евангелия.
 
Сергей Шаргунов написал прекрасную, глубоко искреннюю книгу, во многом основанную на личном опыте. Книгу современную, сегодняшнюю, о людях, живущих рядом и похожих на нас, совершающих правильные и неправильные поступки, терзаемых угрызениями совести, кающихся и ошибающихся, и вновь ищущих праведный путь. Это книга о вере, ее поисках, сомнениях и новом обретении, светлая, добрая книга, которую радостно читать и грустно, что вот и закрыта последняя страница. Это чтение, что дарит радость и побуждает к размышлениям, чтение для души. Не всем «зайдет», конечно, выражаясь сегодняшним сленгом, но таких наверняка окажется меньше, чем читателей, искренне сопереживающих юному поповичу.

Эта книга рассказов — что-то вроде дома. За окнами — старый сад, в нём слышны поезда, переговоры диспетчеров. Время в этом мире скорее озеро, чем река, вода в нём поднимается. Здесь девочка продаёт чёрту душу своего ещё неродившегося брата. Дед Мороз обращает человека в лёд. Дальнобойщик встречает Новый год с женщиной-дюймовочкой. Здесь мальчики едут на место службы, играют в слова, коротают время. Женщина бросает в огонь картинки, ей всё на них кажется живым. Девушка заглядывает в глаза льву. Что такое реальность? Наши фантазии, воспоминания, надежды, отчаяние входят в её состав? Мир велик. И вряд ли объясним. Вдруг мне удалось это передать.