beyond meaning

Думаю о том, что одно из главных последствий войны для тех, кого она не затронула напрямую — дисфункция желания. Как вообще можно чего-то хотеть, если —

и здесь много вариантов. Кажется, сильнее всего — медиальное присутствие войны: кадры невероятных разрушений, статистика, лента длиной в год. Между тем, как пишет Берарди, субъекта собирает желание: грубо говоря, если не хочешь утонуть в панике (читай: депрессии, где смыслы вымываются), то нужно чего-то пожелать.

Желать, чтобы делать что-то важное: в том числе для мира. Я пытаюсь разрешить себе хотеть то, что хочется: но получается со скрипом.

Когда я уехал, мне думалось, что России больше нет. Но теперь я знаю, что я был неправ: Россия есть, но она больна. Говоря это странное слово (почему «Россия» никому не вяжет язык?), я имею в виду не проект «Российская Федерация» или государственную границу, отделяющую русское от нерусского; вместо этого — мой комочек из аффектов, людей, книжек и мест.

Я очень устал от примитивных сборок, слишком схематичных схем: даже детские книжки интереснее (и честнее), чем милитаризованные социальные медиа. Я не верю, когда мне говорят, что есть уехавшие, а есть оставшиеся: эта оппозиция (как и многие другие) просто очень плохо работает. Я уехал, но вообще, похоже, я не уеду никогда: или, по крайней мере, не скоро уеду.

Мой друг сказал мне, что случайно увидел, как продавщица в московском секонде читает мою статью про школы. К этой мысли я снова и снова возвращаюсь: вообще-то я очень хочу писать по-русски. Я хочу, чтобы меня читали люди в т.н. «там» — потому что и я там (в призрачном спящем режиме).

Когда-то слова сделали мою жизнь выносимой. Александр Введенский, которого убили большевики; невероятные книжки, которые издает Александр Иванов; «Аргонавты» Мэгги Нельсон, которых так захватывающе перевел Миша Захаров. Слова, чувства, запахи, звуки — как-то раз в этой неровной сетке моя жизнь обрела смысл — и обретает снова и снова. Снизу выглядывают: мысли о суициде (самое главное — не стесняться и не бояться про это думать), ну и вообще — что-то такое черное и бесцветное.

Я не знаю, что такое карта Российской Федерации. Я не понимаю, что такое «русское» и как его можно защищать. Россия — это место, где слышен мой голос: где моя речь обретает смысл. И она, конечно, обрастает самыми невероятными деталями, местами, иногда даже языками: если забыть о паспорте и дурацких схемах. Но я очень, очень хочу, чтобы в этом воображаемом месте (но закрепленном за вполне реальными московскими переулками) была слышна моя речь.

Интерфейс между «я» и «ты»: where I end and you begin
1/5 (The End of Evangelion)

Интерфейс «я <-> другие» появляется там, где (в ходе эволюции) у тел появляются четкие границы. Или — тогда же, когда появляется кожа, скрывающая внутренности; симметричное тело, две руки, две ноги: но сердце слева, а где-то справа печень. Интерфейс между мной и тобой: мои глаза, мое лицо, моя кожа.

Вечно плавающие границы интерфейсов: где заканчиваюсь я и начинаются другие? Почему я впутываюсь в чужие желания — почему чужие мысли звучат у меня в голове? Всегда наступаешь другим на пятки: я думал, что это «я», но вообще-то это уже «ты». Я не успеваю, не могу уследить: в панике между одиночеством и зависимостью от другого.

Проект комплементации человечества в Евангелионе: если ангелы Адам и Лилит встретятся, все души человечества сольются в одну. Этого хочет тайная организация SEELS: в новом мире больше не будет интерфейсов между «ты» и «я». Не будет границ, которые можно нарушить: нельзя будет ни потерять себя, ни потерять других. Слияние душ как мгновенная медиация: сообщение доставляется мгновенно, будто бы без посредника. Такой режим медиации Александр Гэллоуэй называет иридизацией — в честь Ириды, богини радуги; сообщение приходит так же быстро, как лучи света.

Но на деле слияние душ значит — полное растворение в других. С интерфейсами вечно что-то не так: они барахлят и обманывают (даже если «честно» устроены). Но «я» начинается именно с них: это место, где сигнал на мгновение задерживается. То есть уничтожить интерфейсы — значит капитулировать перед жизнью. Мне кажется, именно об этом думал Синдзи Икари, сидящий внутри Евы-01: вопреки планам SEELS, судьба человечества оказалась в руках мальчика, пожираемого депрессией.

— Я не хочу больше жить, потому что меня и так не существует: есть только другие, и мной двигают их слова и желания. Меня нет, потому что я уже мертв.

— Но если кто-то думает эти мысли, то это значит, на самом деле, что я уже есть. Что я уже здесь: любят меня другие или ненавидят. У меня есть тело — неловкий барахлящий интерфейс — но я хочу, чтобы он был дальше. Я хочу хотеть. Я хочу чувствовать запах пота на своей коже — я хочу чувствовать мурашки от ветра и низких звуков. Я хочу ненавидеть, и еще я хочу любить. Я хочу быть, пока оно есть: хочу быть, пока оно здесь.

Я хочу написать серию коротких заметок про разные произведения массовой культуры — которые будоражат меня, заставляют думать и выстраивать параллели. Я досмотрел «Атаку титанов» месяц назад, но кое-что меня не отпускает до сих пор. К концу третьего сезона становится понятно, что это все — про революцию, обернувшуюся реакцией; про мужской мир и невидимых женщин; про войну вместо секса; про дурную зацикленность истории.

***

Прародительница Имир — это женщина-созидательница, которая остаётся невидимой: в тени мужчин, занимающихся «политикой». Тем не менее, традиционно мужские дела — война и строительство государства — невозможны без скрытого женского труда: это как бы невидимые строительные леса.

У Сэди Плант это женщина-ткачиха (до изобретения ткацкого станка). В «Атаке титанов» прародительница Имир не ткет, а делает оружие: из песка она лепит титанов, огромных человекообразных монстров (почти всегда — в форме мужчин!), внутри которых сидят люди. Правители-мужчины веками борются за право владеть титанами, а она тратит века на их производство — в месте вне времени и пространства, куда в конце концов попадает главный герой, Эрен Йегер.

Йегер хочет прекратить страдания своего народа, эльдийцев, против которого ополчился весь мир. Чтобы получить от прародительницы ее силу — возможность контролировать титанов — Йегер манипулирует ей: ты всегда жила ради других, но теперь — впервые — можешь сделать собственный выбор. Но в итоге он использует силу титанов в своих целях — для того чтобы отомстить за смерть матери. Отомстить не выборочно, но всем сразу: все, кроме эльдийцев, должны быть растоптаны огромными титанами.

И это как будто ключевой — и самый разочаровывающий — момент в сериале: нет, это не революция, нет, это не настоящее отмщение; это дурной призрак прошлого — войны и геноцида —, который преследует будущее. Наделенный силой титана-прародителя, Йегер больше не отличает будущее от прошлого: не замечая, что своими руками он отправляет в будущее бумеранг насилия. Это несдержанное обещание эмансипации для всех — в том числе эмансипации для главной женщины Эльдии. И это о том, что некрополитика начинается там, где появляются те, кому лучше знать: те, чей голос всегда громче; те, чья жизнь заведомо стоит больше.

Собрал самые классные работы по этике ИИ в notion — на мой взгляд. МакКензи Уорк, Маттео Пасквинелли, Кейт Кроуфорд — и всякое другое; я попробовал разбить на темы (труд, дата-активизм, деколонизация).

В российском сериале «Фандорин. Азазель» (действие там происходит в альтернативном 2023 году) компьютер прогнозирует совершение убийства. Хотя убийца и жертва еще даже не знакомы друг с другом, на одного из них уже надевают наручники. Ситуация выглядит фантастической, однако возможно, вскоре она станет реальностью.

Искусственный интеллект все чаще участвует в принятии решений, которые влияют на нашу жизнь. Дадут вам ипотеку или нет? Повысят вас в должности? А может, вы террорист? А если террорист — убить вас или нет? Это не преувеличение: ИИ проник во все сферы жизни. Например, в начале февраля в Колумбии судья вынес решение, посоветовавшись с нейростетью.

От искусственного интеллекта ждут справедливости, объективности и беспристрастности. Но на самом деле алгоритмы просто воспроизводят закономерности, характерные для реального мира. Ведь, чтобы нейросеть начала «думать», ей «скармливают» тысячи примеров и дают задачу повторить их. К примеру, фемактивистка Дарья Серенко обвинила нейросеть приложения Lensa в «нейросексизме»: программа сгенерировала эротические изображения, хотя в нее загрузили фотографии в одежде.

Мультимедийный художник и публицист Иван Неткачев в письме Kit рассказывает почему алгоритмы не строят для нас новый справедливый мир, а, наоборот, только укрепляют старый несправедливый.

Если вы подписчик Kit, ищите его в своем почтовом ящике. Если еще нет — вы можете подписаться по ссылке.

В рассылке KIT вышел мой текст про этику искусственного интеллекта. Это о том, как все мы превратились в цели для дрона; о том, что за красивым кодом в Питоне скрываются истощающиеся природные ресурсы и рабский труд; и о том, как на место машинной этики вернуть человеческую.

Если вы на нее не подписаны, то прочитать его можно по ссылке.

Наткнулся на классный гайд по чтению от исследователя науки и технологий Пола Эдвардса. Внутри овервью разных стратегий чтения академической литературы (не всегда осмысленно читать полностью).