Когда я уехал, мне думалось, что России больше нет. Но теперь я знаю, что я был неправ: Россия есть, но она больна. Говоря это странное слово (почему «Россия» никому не вяжет язык?), я имею в виду не проект «Российская Федерация» или государственную границу, отделяющую русское от нерусского; вместо этого — мой комочек из аффектов, людей, книжек и мест.

Я очень устал от примитивных сборок, слишком схематичных схем: даже детские книжки интереснее (и честнее), чем милитаризованные социальные медиа. Я не верю, когда мне говорят, что есть уехавшие, а есть оставшиеся: эта оппозиция (как и многие другие) просто очень плохо работает. Я уехал, но вообще, похоже, я не уеду никогда: или, по крайней мере, не скоро уеду.

Мой друг сказал мне, что случайно увидел, как продавщица в московском секонде читает мою статью про школы. К этой мысли я снова и снова возвращаюсь: вообще-то я очень хочу писать по-русски. Я хочу, чтобы меня читали люди в т.н. «там» — потому что и я там (в призрачном спящем режиме).

Когда-то слова сделали мою жизнь выносимой. Александр Введенский, которого убили большевики; невероятные книжки, которые издает Александр Иванов; «Аргонавты» Мэгги Нельсон, которых так захватывающе перевел Миша Захаров. Слова, чувства, запахи, звуки — как-то раз в этой неровной сетке моя жизнь обрела смысл — и обретает снова и снова. Снизу выглядывают: мысли о суициде (самое главное — не стесняться и не бояться про это думать), ну и вообще — что-то такое черное и бесцветное.

Я не знаю, что такое карта Российской Федерации. Я не понимаю, что такое «русское» и как его можно защищать. Россия — это место, где слышен мой голос: где моя речь обретает смысл. И она, конечно, обрастает самыми невероятными деталями, местами, иногда даже языками: если забыть о паспорте и дурацких схемах. Но я очень, очень хочу, чтобы в этом воображаемом месте (но закрепленном за вполне реальными московскими переулками) была слышна моя речь.