beyond meaning

На «Ноже» вышел мой текст про школы — точнее, про то, почему их не должно быть. Внутри истоки школьной дисциплины в России, анархистские педагогики, Паулу Фрейре, Жак Рансьер и Иван Иллич.

Летом я понял, что война начинается не на фронте, но гораздо раньше — с парт в рядочек и флага в кабинете директора. Она начинается с чувства беспомощности, которому учат в школе. С подавленной ярости, которая становится неврозом или депрессией — с выученной уверенности, что можно измениться самому, а не изменить мир.

Еще я понял — после недавнего интервью Юдина на Кольте — что в наше время нельзя не хотеть невозможного: подло «быть реалистом», требуя «умеренных реформ». И еще я чувствовал гнев, смешанный с бессилием. Из этого появился этот текст, который я начал в Москве, а закончил в Тбилиси.

Месяц назад я придумал синопсис книги о генеративной поэзии — расписав вкратце содержание глав и составив список работ, о которых я хочу рассказать. Я хотел выиграть грант и сделать такую небольшую книжку: кажется, в российском контексте ничего такого не было. Но грант я не выиграл, поэтому публикую синопсис в открытом доступе — мне кажется, его можно использовать как неплохое введение в тему.

По следам воркшопа я решил сделать небольшой generative poetry reader — список книг/статей по теории и практике генеративной поэзии. В notion

В этот четверг (22 декабря) у меня будет воркшоп по генеративной поэзии в garage.digital. Все будет в зуме, участие бесплатное. Приходите! Не забудьте зарегистрироваться.

Я расскажу про то, как с помощью алгоритмов можно сделать живое из неживого: пересобрать мертвый язык бюрократии так, чтобы в нем совсем не осталось смысла, но появились пространства свободы.

В скобках замечу: умные люди рассказали мне, что деколонизация — это не метафора. Поэтому писать (как я в анонсе) о «деколонизации воображения» — имея в виду освобождение воображения от бюрократического бреда — некорректно.

Теперь я с трудом представляю, откуда отсчитывать свою жизнь. Я живу внутри неполной копии московской жизни (след на сетчатке), общаюсь только с эмигрантами, говорю только по-русски; но, так или иначе, я чувствую, что в Тбилиси это неуместно.

Я начинал учить грузинский, но моя учительница перестала отвечать на мои сообщения.
Я перегружен работой, потому что у меня больше не будет академического финансирования.

Утром хочется просыпаться в основном для того, чтобы закутаться в одеяло посильнее и провести так час или два: на ночь мы выключаем отопление. Я лежу под одеялом и радуюсь, что тепло. Думаю о том, как я подойду к котлу и включу его.

Я не уверен, что справляюсь с тем, чтобы поддерживать важные мне связи.

Я пишу о революционных проектах в образовании, но на самом деле я не вижу даже своего будущего. Я пишу, чтобы сделать хотя бы маленький шаг, зафиксироваться на новом месте. Чтобы что-то сделать, мне нужны: смелость, глупость и наглость. В союзе с глупостью: чтобы вообще хоть что-нибудь сделать.

В субботу у меня новый урок грузинского.

По этим табличкам я научусь говорить.

(anxiety reports)

После подкаста о насилии на ЛЭШ и истории Аллы Гутниковой (и других девушек) о насилии со стороны Андрея Гречко мне кажется важным выразить поддержку всем людям, которые столкнулись с домогательствами, харрасментом или насилием в институциях. Спасибо, что рассказываете об этом, вы не виноваты, я всецело на вашей стороне.

Этот паттерн повторяется до сих пор: есть мужчины, которые вполне сознательно используют институции для того, чтобы находить себе сексуальных партнеров и доминировать над ними. Одна из отдельно отвратительных деталей состоит в том, что они не решаются сказать об этом. да, я стал преподавателем, чтобы иметь доступ к телам своих подчиненных. Для многих это работает как непроговоренный, но ощутимый довесок к преподавательской зарплате: но давайте тогда будем честны и скажем это вслух.

Я в данном случае согласна с Иваном Новиковым, который говорил о том, что в принципе «эстетика тоталитарного искусства у нас стала нормативной», имея в виду засилье конвенционального и фигуративного искусства, которое в огромном количестве можно наблюдать на всяких ярмарках современного искусства. Этакий новый соцреализм, но без определенной идеи, кроме неолиберального потребления. Там повестка спецслужб отрабатывается даже без заказа, и посыл ее — не высовывайтесь, и мы позволим вам быть. Ведь с ХХ века ничего не изменилось — широкой зрительской и институциональной поддержкой пользуется искусство, на которое есть, условно, рыночный и массовый запрос — короче, «красивое» и понятное зрителю. Искусство, которое может предложить какие-то новые модели зрительства, участия и критики, просто тонет во всем этом.

<…>

У нас действительно нет в культуре каких-то красных линий, до 24 февраля только-только стал появляться разговор о репутации, этике, а теперь вся эта ситуация либо отбросит нас далеко назад, либо, кстати, наоборот акселерирует дискуссию о том, что в культуре дозволено, а что нет. Мне бы хотелось надеяться на второе.

Из замечательного разговора Марии Королевой с Анастасией Хаустовой.

Прощание с Храмом

что ещё помню? —

теперь — только окна все больше пустые
(всё более — ветер не ветер
просвет не просвет):

словно они — у с т а н а в л и в а т е л и
т о г о что не может быть уже с в я з и
с брошенным этим простором! —

и предупреждением входит Молчанье:

соборно-единое — в поле-страну (и всё более цельное —
опустошительностью):

:

будто — е д и н с т в е н н ы й Храм


Геннадий Айги (1982)

Самое страшное: обнаружить себя лишенным языка — слова не клеятся друг с другом, я проваливаю тест на подбор синонимов. Я проигрываю в игре в ассоциации, на вечер забываю об орфографии: не справляюсь с чувствами, которые превращают мое тело в зудящий кусок мяса.

Думая про себя, всегда вспоминаю, что, может быть, у меня есть небольшой талант к подбору слов: комбинаторная машина, неловкие, но очень милые случайности. Самый большой страх: когда слова не приходят и не клеятся: когда мысли не сбиваются в осязаемые большие кучки.

После двадцать четвертого мои мысли стали сбитыми, очень плотными. Я чувствовал себя сильным и злым: думал, что долго смогу писать при таком давлении. Все оказалось не так: в конечном счете оно растеклось в разные стороны.

Писать — это каждый раз доказывать себе, что, в принципе, ты действительно можешь разговаривать. Это вполне телесное ощущение: для этого нужно отменить головную боль, которая отменяет тебя. Когда я увлекаюсь, меня не тошнит — разве что иногда от перенапряжения.

В общем, снова какой-то такой челлендж: хотя бы на секунду стать сильным, чтобы открыть рот. Я не знаю, на каком языке (вполне буквально) говорить: как на секунду стать публичной фигурой, когда не очень уверен в, скажем так, уместности своей маленькой жизни.

(anxiety reports)

***

Сошла с ума

от удовольствия

или боли

или новостной

ленты



Уже нет

возможности

установить



Как владения

языка

стали гнилыми

на всех подступах

к ним

оружия или кровь



Ты смотришь

на мое

лицо

руки

лобок

посмотри

так чтобы

смерть

не смотрела

сквозь меня.


Люба Макаревская

***

точка
России

частичная
конденсация

сбор вчерашней
воды

выступление
капель

перед превращением
в пар

Андрей Черкасов

Думаю о том, что хотел бы написать небольшую книгу про цифровую литературу. Вроде бы по-русски ничего такого не выходило. Но это была бы книга не по истории искусства/литературы — по-английски есть довольно подробные обзоры; но что-то личное и выборочное, связывающее цифровую литературу с сюрреализмом, левым движением, критикой бюрократии и войной. То есть такая отчасти личная история искусства — продолжая мои тексты про генеративную поэзию и преодоление языка бюрократии.

Вдруг кому-то хочется чего-то такого по-русски.

Александр Скидан

+++

помнишь читали ангела истории беньямина в 2014

пиздишь

помнишь смотрели ангела истории беньямина

пиздишь

помнишь разбирали ангела истории беньямина на пиксели

пиздишь

помнишь читали пиренеи ангела истории в 1940

пиздишь

помнишь он не мог сложить крылья

пиздишь

помнишь

пиздишь

помнишь

в любую калитку войдет мессия

пиздишь

помнишь

5.03.22

Об этом совершенно невозможно молчать, как невозможно было молчать после 24 февраля: я выражаю солидарность с армянским народом и осуждаю военную агрессию Азербайджана. Руки прочь от Армении!