Быть Мужчиной

Быть мужчиной — как это получалось у Черчилля

Черчилль — фигура противоречивая. Его можно не любить, но отрицать его характер бессмысленно. В момент, когда Британия стояла на краю, он показал, что такое мужское начало в политике и истории.

1. Ответственность без иллюзий.
В 1940 году он пришёл к власти не с обещанием лёгкой победы, а со словами: «Мне нечего предложить, кроме крови, труда, пота и слёз». Мужчина говорит правду и берёт ответственность.
2. Стойкость после провалов.
Галлиполи, политическое забвение, годы, когда его считали отставным неудачником. Но он не сдавался и возвращался. 
3. Мужество быть непопулярным.
В 1930-е, когда многие закрывали глаза на Гитлера, Черчилль говорил неудобную правду. Мужчина не всегда удобен. 
4. Борьба с внутренним хаосом.
Его «чёрный пёс» — депрессия — был рядом всю жизнь. Он не делал вид, что неуязвим. Он работал, писал, рисовал, шутил. Мужчина не отрицает слабость. Он учится действовать, даже когда тяжело.

Черчилль - не идеальный образ. Не сигары и виски составляли его мужественность. Его мужской силой был характер. 

Мужественность — это способность сказать «нет» отчаянию, взять удар на себя и вести других, когда надежды почти нет.

Опасность стать героем

Героические поступки могут восхищать, но опасно превращать образ героя в идеал, которому человек должен постоянно соответствовать.

В юнгианской психологии есть понятие архетипа — универсального образа или внутреннего сюжета, через который человек переживает важные жизненные ситуации.
Герой — один из таких образов. Он связан с преодолением трудностей, встречей со страхом, необходимостью действовать там, где хочется отступить.

Но Юнг предупреждал и об обратной стороне. Если человек слишком сильно отождествляется с таким образом, возникает то, что он называл инфляцией. Проще говоря, человек перестаёт просто использовать образ героя как внутреннюю опору и начинает жить так, будто он и должен быть этим героем: сильным, бесстрашным, способным всё выдержать и решать самостоятельно.

И тут появляется парадокс.
Образ силы должен помогать встречаться со страхом и беспомощностью. Но если быть сильным превращается в обязательную часть мужской идентичности, признать собственный страх становится всё труднее.
Нужно справляться самому.
Не показывать слабость.
Не нуждаться в помощи.
Не останавливаться.

И тогда образ героя может начать не помогать человеку встречаться с собой, а, наоборот, отдалять его от этой встречи.

Современная психология не изучает архетип героя как доказанный психологический механизм. Но есть исследования, которые хорошо показывают близкую проблему.
Например, большой метаанализ исследований мужских норм показал: некоторые представления о том, каким «должен быть мужчина», связаны с худшими показателями психического здоровья и меньшей готовностью обращаться за психологической помощью.
Особенно устойчивой оказалась связь с нормой чрезмерной самодостаточности — убеждением, что настоящий мужчина должен справляться прежде всего сам. При этом разные мужские нормы показывают разные результаты, поэтому говорить, что «мужественность сама по себе вредна», было бы неправильно.

Есть и ещё одно важное понятие современной психологии — психологическая гибкость. Это способность не избавляться любой ценой от страха, боли, тревоги или сомнений, а сохранять возможность действовать в соответствии со своими ценностями даже тогда, когда эти переживания присутствуют.

Возможно, внутренняя героическая задача — не в том, чтобы стать бесстрашным, сильным и всегда способным справиться.

Иногда она как раз в другом:
признать, что страшно;
заметить собственную уязвимость;
признать, что помощь иногда нужна;
и всё-таки не отказаться от движения дальше.

Тогда мужество — это не соответствие образу сильного мужчины.

Это способность оставаться в контакте с реальностью — в том числе со своими ограничениями — и продолжать жить свою жизнь.

Когда хочется назад

Юнгианский аналитик Джеймс Холлис использует такую метафору: герой должен противостоять регрессивному влечению к возвращению в утробу матери. Это довольно глубокая мысль. В юнгианской традиции мать и возвращение к ней могут быть символами не конкретной женщины, а состояния защищённости и зависимости — места, где ещё не нужно самому выбирать, отвечать за последствия и выдерживать неопределённость.

Отсюда регрессия — движение к более раннему, привычному способу психологической адаптации, то есть к тому, как человек раньше справлялся с трудностями, напряжением и требованиями жизни.

Но у Юнга регрессия не обязательно означает что-то плохое. Когда привычный способ жить перестаёт справляться с новой ситуацией, движение «назад и внутрь» может возвращать в сознание чувства, потребности и возможности, которые прежде оставались незамеченными или невостребованными. Иногда именно через такое отступление становится возможным новое движение вперёд.

Проблема начинается не с самого желания спрятаться. Оно вполне понятно: чем больше свободы, тем больше неопределённости; чем больше самостоятельности, тем меньше гарантий, что кто-то другой примет решение и защитит от его последствий. Проблемой становится момент, когда стремление избавиться от страха и боли начинает всё сильнее определять нашу жизнь.

В современной психологии есть близкое, хотя и не тождественное юнгианской регрессии понятие — избегание внутреннего опыта. Так называют попытки избавиться, подавить или не сталкиваться с неприятными мыслями, чувствами и внутренними состояниями даже тогда, когда само это избегание начинает дорого обходиться человеку и ограничивать его жизнь.

То есть вопрос не столько в том, возникает ли у нас желание спрятаться или отступить, — оно возникает у многих. Вопрос скорее в том, начинает ли это желание постепенно определять наши решения и сужать пространство нашей жизни.

Тогда образ героя в этом случае можно прочитать несколько иначе. Герой — не тот, кто никогда не хочет назад. Возможно, именно желание вернуться туда, где безопасно, ничего не решать и ничего не терять, и делает движение вперёд таким трудным.

Героическое здесь — не запретить себе страх, зависимость или желание спрятаться. А заметить их, выдержать и всё-таки понемногу возвращаться в собственную жизнь.

Продолжаем тему отношений мужчин и их матерей.

В мужском обществе эта тема обсуждается неохотно. Мы можем говорить о бизнесе, армии, изменах, зависимостях. Но признаться в том, что тебя накрывает волна неконтролируемой ярости именно на собственную мать — стыдно. Мы чувствуем (или знаем), что в обществе нас в этом вряд ли поддержат.

Однако, реальность и наш клинический опыт говорят об обратном: это сверхчастое явление. Многие мужчины признаются: «Я не понимаю, почему я так злюсь. Она же ничего плохого не делает. Но меня буквально трясет от одной фразы или взгляда».

Давайте разбираться без обвинений и самобичевания.

Откуда берется эта злость?

Это не про ненависть. Часто, это про незаконченную сепарацию.

1. Архаичный страх поглощения. Мать — первый человек в жизни мужчины. Это источник жизни, но также и первая угроза автономии. Если в детстве мать была гиперопекающей («Я знаю, как лучше», «Ты без меня пропадешь»), психика ребенка застревает в ловушке. Взрослый мужчина при контакте с матерью регрессирует в ребенка. И его агрессия — это инстинктивная попытка оттолкнуть, защитить свое «Я» от растворения в ней.

2. Невыраженная боль. За агрессией всегда стоит боль. Боль от того, что недолюбили, не заметили, использовали как инструмент для своих нереализованных амбиций или, наоборот, душили любовью. Мальчик не мог ответить обидчику (маме) в детстве — это было смертельно опасно. Теперь, став физически сильнее, он «мстит» за того маленького мальчика.

3. Бессилие изменить что-либо. Мы злимся, когда не можем контролировать ситуацию. Если мама, не чувствуя границ, продолжает давать советы, лезть в де, то мужчина чувствует: «Я не могу ее изменить, я не могу ее переучить, я не могу даже просто закрыть дверь, потому что это моя мать». И это бессилие трансформируется в ярость.

4. Проекция. Часто мы злимся на мать за те качества, которые не принимаем в себе. Или за то, что она напоминает нам о нашей слабости и зависимости.

Почему это происходит бессознательно?
Потому что настоящая причина — не в грязной чашке или вопросе «Ты поел?». Настоящая причина — в нарушенных ранних отношениях. Но психика защищает нас от осознания этой боли, подменяя ее более простым чувством — раздражением.

Как с этим быть? (Практические шаги)
1. Признать право на злость. Перестаньте себя винить за чувства. Чувства - не равно действия. Вы имеете право злиться на мать. Запрет на злость лишь усиливает ее и приводит к взрывам. Скажите себе: «Да, я злюсь. Это нормально. Это следствие моей истории».
2. Отделить триггер от причины. Когда накрывает волна, спросите себя: «На что именно я реагирую? На то, что она сказала сейчас, или на то, что она говорила мне всю жизнь?». Осознание того, что вы злитесь на «маму из прошлого», а не на «женщину в настоящем», снижает накал.
3. Выстроить физические и эмоциональные границы. Агрессия часто возникает там, где границы размыты. Сократите время контакта, если чувствуете, что не готовы. Не обязаны отвечать на каждый звонок. Если разговор переходит в триггерную тему, используйте технику «заезженной пластинки»: «Мама, я не буду это обсуждать», и выходите из контакта.
4. Вернуть себе взрослую позицию. Напомните себе: «Я взрослый мужчина. Я не завишу от ее оценки. Я не обязан соответствовать ее ожиданиям». Пока вы ждете от матери чего-то (признания, любви в нужной форме), вы остаетесь в позиции ребенка. Взрослый не ждет — он берет ответственность за свою жизнь на себя.
5. Проговорить боль. Психотерапия, мужской круг, доверительный разговор с другом. Озвучивание того, что болит, лишает это власти над вами.

Агрессия на мать — это не приговор и не признак «плохого сына». Это сигнал о том, что внутри есть незалеченная рана, которая требует внимания. И только пройдя через честный разговор с собой, можно перестать тратить энергию на войну с прошлым и начать строить настоящее.

Мужчина и его мать. Такое трудное взросление.

Мужчина очень часто остаётся с этой темой один на один, ведь поделится переживаниями про это бывает очень нелегко.  Дело не в том, что мы не любим мать. Проблема в том, что в этой любви слишком много всего перемешано: вина, злость, страх, зависимость и глубокое бессилие.

Мать — первая “призма”, сквозь которую мы смотрим на мир
Если мальчик получал от матери принятие с условиями — любовь только за хорошее поведение, — первым уроком о мире становится: «Я недостаточно хорош. Я должен заслужить право быть».

Если забота сопровождалась эмоциональным шантажом или гиперконтролем, он усваивает другое: «Мои границы не важны. Я существую, чтобы удовлетворять чужие потребности».
Вот почему многие мужчины во взрослых отношениях либо чрезмерно уступчивы, либо чрезмерно контролирующи. Они общаются не с партнёршей, а с той матерью внутри себя, от которой так и не смогли отделиться.

То, что традиционная культура предлагает мужчине, само отравлено

С одной стороны — дубина «сыновнего долга». «Мать тебя вырастила», «она же твоя мать» — эти фразы приколачивают сына к позиции вечного должника. Материнская любовь объявляется долгом, который невозможно выплатить, а способ выплаты — послушание.
С другой — грубая риторика «отделения». «Не будь маменькиным сынком», «держи дистанцию» — звучит по-мужски, а на деле просто заклеивает рану, не давая ей увидеть свет.
В итоге, сталкиваясь с такими противоречивыми посланиями, требованиями мужчина нередко неосознанно выбирает стратегию, разрушающую его жизнь, отношения:
 «Вечный сын» — тридцать, сорок лет, а он всё ещё перед каждым решением думает: «А что скажет мама?» 
«Сын-беглец» — обрубил связь, не звонит, не говорит о чувствах, думая, что это и есть независимость.

Не разрыв, а преображение

Как же быть?
Шаг первый: увидеть, с кем вы на самом деле говорите. Когда после пары фраз с матерью вы раздражаетесь или чувствуете вину — вы говорите не с той женщиной на другом конце провода, а с образом матери внутри себя. Чем полнее мужчина понимает этот внутренний образ, тем свободнее его отношения с реальными женщинами.

Шаг второй: признать, что она тоже обычный человек. Важно однажды отказаться от фантазии, «мать должна дать мне безусловную любовь». Она дала то, что могла. Остальное — не ваша вина и не её преступление. 

Шаг третий: перейти от «сына» к «мужчине». Вы больше не смотрите на себя глазами матери. Её советы — не приказы, а её способ смотреть на мир. Её разочарование — не ваша вина, а ее собственная проблема. Можно её любить, но не подчиняться. Главное ваше дело во взрослом возрасте — ваша жизнь, ваш способ быть, отношения, которые вы выбираете.

И последнее

Не все матери способны это принять. И мы не можем заставить, принудить их меняться, да и не должны. 
Но, можно изменить свой способ реагировать: сохранять связь, уважение, заботу — но больше не делать её эмоции своей ответственностью, а её одобрение — своим кислородом.

«Я кричу на детей и ненавижу себя после». «Работаю как вол, а чувствую себя пустым местом». «Просто пью по вечерам, чтобы перестать думать».

Знакомо? Это не слабость и не проклятие. Это кризис современной мужской идентичности. Нас учили быть скалой, добытчиком, решателем проблем. А как решать проблему, когда проблема — твое одиночество внутри собственной жизни? Молчать. Терпеть. Или взрываться.

Что дает круг, где сидят такие же, как ты?
— Ты понимаешь, что ты не один. По-настоящему.
— Можно снять доспехи. Уязвимость — это новый вид силы.
— Мы учимся языку чувств. Да, это навык.
— Ответственность без самобичевания.

На первой встрече все чувствуют страх. Это нормально. Самый сложный шаг — прийти. За ним — возвращение к себе. Настоящему.

Новая группа только для мужчин стартует в середине октября. 
https://beingaman.tilda.ws/

Сильным быть можно. А каким ещё?
Есть известная формула: мальчиков учат не чувствовать.
Но, похоже, она описывает происходящее слишком грубо. Мальчики чувствуют и страх, и боль, и нежность, и зависть, и стыд, и привязанность.
Скорее вопрос в том, какие переживания легче вписываются в образ мужчины, а какие приходится скрывать, преобразовывать или переживать в одиночку.
 
В том же исследовании Plan International USA 2018 года
33% опрошенных мальчиков считали, что когда им грустно или страшно, от них ожидают скрыть или подавить эти чувства.
Ещё 34% описывали ожидание как необходимость быть сильным, жёстким, терпеть, «быть мужчиной».

Но когда исследователи спрашивали о злости, ответы выглядели иначе:
41% мальчиков считали, что от них ожидают агрессивной или насильственной реакции.
 
Возникает интересная асимметрия.
Мужчина может сказать: «Меня это бесит» — и это звучит вполне узнаваемо.
Сказать: «Мне страшно, что я не справлюсь» — для некоторых оказывается гораздо труднее.
И тогда речь уже не столько о способности чувствовать, сколько о диапазоне доступных способов переживать себя мужчиной.
 
В исследовании среди подростков 14–19 лет
44% чувствовали давление быть готовыми ударить человека, если их спровоцируют,
33% мальчиков ощущали давление доминировать или быть главным.
 
Авторы обнаружили, что давление доминировать связано с несколькими другими требованиями: быть сильным, скрывать грусть и тревогу, быть готовым к физическому ответу, участвовать в сексуализированных разговорах о девушках.
(важно отметить: речь идёт о статистических связях, а не о доказанной цепочке причин и следствий).
 
И рядом с этим появляется ещё одна область подтверждения мужественности — сексуальность.
Среди гетеросексуальных мальчиков 14–19 лет:
40% чувствовали давление вступать в романтические или сексуальные отношения с девушками,
32% — участвовать вместе с другими мальчиками в сексуализированных разговорах о них.

Или иногда она становится ещё и своеобразным экзаменом перед другими мужчинами — и перед самим собой?
Не просто «мне нравится эта женщина», а «мужчина должен хотеть женщин».
Не просто сексуальная неудача, а удар по ощущению собственной мужской состоятельности.
Само исследование касается только подростков и их восприятие социального давления. Но его результаты дают основания задавать такие вопросы уже взрослой жизни.
Что происходит, когда способность быть сильным развита гораздо лучше способности признать собственные ограничения и слабость?

Когда мужчина прекрасно умеет поддерживать других, но не знает, как сказать: «Мне сейчас нужен кто-то рядом».
Когда злость оказывается знакомым и понятным переживанием, а за ней труднее различить обиду, стыд, тревогу или страх потерять близкого человека.

Всё это не означает, что сила, контроль, соперничество или способность постоять за себя плохи. Умение выдерживать давление, действовать в опасности, брать ответственность, конкурировать и защищать себя, могут быть полезными и важными ресурсами.

Но любой ресурс начинает ограничивать, если превращается в единственный допустимый способ существования.
Интересно, что 49% мальчиков хотели бы больше узнать об идее, что человек имеет право чувствовать то, что чувствует, независимо от мнения окружающих.
 
Расширение мужественности не означает, что мужчина должен отказаться от силы ради уязвимости, от самостоятельности ради зависимости или от конкуренции ради бесконечной мягкости. Иначе мы всего лишь заменим одну инструкцию другой.
 
Интереснее другое: мужчина способен выбирать.
Быть сильным, когда нужна сила — и быть открытым в близких отношениях. Выдерживать страх — признавая, что он есть. Конкурировать, где это необходимо — и не видеть соперника в каждом мужчине. Хотеть секса — и не заменять сексом собственную ценность. Быть опорой — и иногда самому опереться на другого.

Возможно, свобода здесь начинается не с отказа от привычной мужественности.
А с момента, когда она перестаёт быть единственной ролью, которую мужчине разрешено играть.

Отцовство без инструкции: как совместить твердость и нежность

Мы часто говорим о том, каким должен быть мужчина. Но когда речь заходит об отцовстве, многие из нас оказываются в тупике. Нас не учили этому. А, зачастую, мы лишены и примера.

Наследие тишины
Парадокс, но у многих современных мужчин опыт отцовства — это опыт отсутствия. Кто-то вырос с отцом, который был физически рядом, но эмоционально отсутствовал, кто-то вообще его не знал. И теперь, когда мы сами становимся отцами, мы действуем методом проб и ошибок. нам приходится создавать свой опыт с нуля. Это сложно, но возможно.

Дилемма: добытчик или друг?
В нас глубоко сидит установка: «Я должен обеспечить». Работа, деньги, статус — это то, что делает нас «хорошими отцами» в глазах общества. Но дети не измеряют любовь в рублях. Они измеряют её в объятиях, в минутах, проведенных вместе, в интересе к их миру.
Сложно переключиться с режима «решения проблем» на режим «просто быть рядом». Многие боятся проявлять нежность, потому что это кажется слабостью. Но правда в том, что сила отца — не в кулаке, а в плече, на которое можно опереться.

Проводник в мир и точка опоры
В чем же главная функция отца?
Психологи говорят: отец — это тот, кто заинтересовывает ребенка внешним миром. Мама дает базовую безопасность, тепло, безусловную любовь. Отец же показывает, что мир — это интересно, что в нем можно исследовать, рисковать, побеждать.
И вторая задача — помочь ребенку сепарироваться от мамы. Это не значит «отнять» сына или дочь у матери. Это значит постепенно передать ему/ей ответственность за свою жизнь.

Как совместить нежность и эти задачи?
Секрет в том, что это не взаимоисключающие вещи. Нежность — это и есть инструмент.
- Когда вы говорите ребенку: «Я вижу, как ты старался», — вы учите его оценивать свои усилия.
- Когда вы обнимаете его после проигрыша, вы показываете, что его ценность не зависит от успеха.

Быть мужчиной — значит уметь быть сильным настолько, чтобы позволить себе быть нежным.

Не бойтесь обнимать. Не бойтесь говорить «я люблю тебя». И не бойтесь быть тем, кто показывает мир — с его сложностями и радостями.

Как мальчик узнаёт, каким должен быть мужчина
 
Наверное, большинство мужчин не вспомнит разговора, после которого стало понятно: вот теперь я знаю, каким должен быть мужчина.
 
Обычно всё происходило гораздо незаметнее
 
Кто-то заплакал после падения — и услышал: «Ну ты же мальчик». Кто-то испугался — и над ним посмеялись. Другого похвалили за то, что он терпел боль и не жаловался. Были фильмы, спорт, школьный двор, разговоры старших мужчин, отношения с отцом, друзья. Было наблюдение за тем, кому среди мальчиков достаётся признание, а кому — насмешка.
Ни один такой эпизод сам по себе не определяет человека. Но именно из подобных мелочей постепенно складывается представление о том, каким безопаснее быть среди других.
 
В 2018 году Plan International USA опросила 1006 американских подростков от 10 до 19 лет о гендерных ожиданиях, с которыми они сталкиваются. Исследование проводилось в США, поэтому его цифры нельзя автоматически переносить на российских мужчин. Но некоторые результаты хорошо показывают сам механизм социализации.
 
Например, 82% мальчиков слышали, как другого мальчика критиковали за то, что он «ведёт себя как девочка». Причём за этой формулировкой сами подростки видели вполне определённые качества: плаксивость, чувствительность, эмоциональность, слабость, женственность.
 
Мальчику необязательно напрямую сказать: «Не показывай чувствительность». Он может просто увидеть, что происходит с другим мальчиком, который её показал.
 
Другой результат исследования: 72% мальчиков чувствовали давление быть физически сильными.
Среди подростков 14–19 лет 44% ощущали давление быть готовыми ударить кого-то, если их спровоцируют; даже среди мальчиков 10–13 лет таких было 35%.
 
Сила сама по себе вряд ли проблема. Способность выдерживать нагрузку, защищать себя и других, действовать в сложных обстоятельствах — ценные человеческие качества. Но между «я могу быть сильным» и «я обязан быть сильным, иначе со мной что-то не так» есть существенная разница.
 
Когда взрослых спрашивали, какие качества общество больше всего ценит в мужчинах, они называли честность, моральность, амбиции и лидерство. А сами мальчики намного чаще говорили о силе и жёсткости. 35% называли именно их; честность и моральность — только 2%, амбиции и лидерство — 8%.
 
Получается любопытный разрыв между тем, что взрослые считают важным посланием, и тем, какое послание ребёнок в итоге считывает.
 
Можно говорить сыну о порядочности — и одновременно восхищаться тем, кто «всех поставил на место». Говорить, что важно быть собой, — и раздражаться, если он слишком долго переживает. Учить уважению к женщинам — и при нём смеяться над шутками, которые сообщают совсем другой способ отношения к ним.
 
Ребёнок слышит не только то, что ему объясняют. Он внимательно смотрит на то, как устроен мир взрослых.
 
И особенно — как устроен мир других мужчин.

В том же исследовании почти половина мальчиков 14–19 лет слышала от отца или других мужчин в семье шутки с сексуализацией или комментарии о женщинах.
 
Так мы постепенно учимся — видя, как реагируют на страх, проигрыш, слёзы, конкуренцию, женщин, успех другого мужчины.
 
Постепенно из множества сигналов складывается внутренняя карта: вот это мужчина может делать свободно, вот это лучше не показывать, а вот здесь надо быть осторожным, иначе можешь потерять уважение других.
Для ребёнка такое стремление принадлежать вполне естественно. Ему важно быть своим.
 
Но проходит двадцать или тридцать лет.
Уже никто не говорит мужчине: «соберись». Но он сам не позволяет себе признать, что не справляется.
Никто не запрещает попросить помощи. Но сама мысль о просьбе вызывает неприятное ощущение слабости.
Никто не требует знать ответ на любой вопрос. Но сказать «я не знаю» иногда оказывается неожиданно трудно.
Возможно, взросление — это не только накопление опыта и ответственности.
 
Иногда это ещё и возможность впервые внимательно рассмотреть ту внутреннюю инструкцию, которую мы собирали с детства.
Какие представления о мужчине я когда-то выбрал сам — а какие просто настолько давно со мной, что уже привык считать их единственно возможными?

Когда мальчик становится мужчиной?
Формально ответ простой: в момент совершеннолетия.
Но для психики этот ответ не очень работает.

Можно получить образование, работу, ипотеку, семью, руководящую должность — и всё равно в каких-то важных частях жизни продолжать ждать, что кто-то наконец объяснит, как правильно.

Джеймс Холлис в своих трудах обращает внимание на то, что современная культура почти утратила ясные переходные ритуалы, которые в традиционных обществах отмечали переход от детства к взрослой жизни.
Для Холлиса их значение было не в самом обряде. Переход означал психологическое событие:
что-то прежнее должно закончиться, чтобы могло начаться новое.
Детская зависимость.
Иллюзия собственной неуязвимости.
Ожидание, что родители, общество или жизнь обязаны однажды дать важные ответы.
Взросление, это всегда в какой-то степени потеря.

Роберт Мур и Дуглас Джиллетт, развивая юнгианскую традицию, тоже писали о кризисе мужской инициации. По их мысли, когда культура не предлагает зрелых способов перехода, их место легко занимают псевдоинициации.

Тогда создается иллюзия, что доказать, что ты мужчина можно:
Через риск.
Через количество денег.
Через сексуальные победы.
Через способность терпеть.
Через власть над другими.
Через бесконечное «я сам».
И здесь проблема не в деньгах, сексе, достижениях или способности выдерживать трудности.

Проблема начинается тогда, когда они становятся попыткой ответить на вопрос: «Достаточно ли я мужчина?»

Потому что окончательно ответить на него внешним успехом невозможно.
Всегда найдётся тот, кто зарабатывает больше.
Кто сильнее.
Увереннее.
Влиятельнее.
И тогда жизнь легко превращается в экзамен, на котором никто не сказал, сколько баллов нужно набрать.
Холлис считал, что отсутствие готовых переходов заставляет современного человека искать их самому.

И здесь начинается совсем другой путь.

Не стать похожим на очередной образ «настоящего мужчины», что-то доказать другому, а постепенно отделять собственную жизнь от чужих ожиданий.
◽️Признать ограничения.
◽️Пережить разочарование в родителях — и в глубине души перестать требовать от них того, чего они не смогли дать.
◽️Взять ответственность за решения, не имея гарантии, что они правильные.
◽️Научиться выдерживать не только борьбу, но и уметь сотрудничать.
◽️Выдерживать близость и поддерживать близкие отношения.
◽️Не только действовать, но и задавать себе неприятные вопросы.

В юнгианской традиции этот процесс связан с индивидуацией — постепенным становлением тем человеком, которым являешься именно ты, а не только той ролью, которую предлагает культура. Это принципиальное смещение с внешнего ориентира на внутренний.

И, возможно, сегодня инициация выглядит совсем не так эффектно, как несколько веков назад.
Никаких костров, тайных испытаний и мудрого старейшины на вершине горы.

В наше время переход начинается в тот момент, когда мужчина впервые признаёт, что прежний способ жить больше не работает.
Когда перестаёт доказывать.
Когда обращается за помощью.
Когда выбирает не то, чего от него ждут, а то, за что он готов отвечать сам.

В какой-то момент главный переход происходит не снаружи, а внутри. Когда человек перестаёт использовать готовые ответы и начинает сам отвечать за то, каким будет его путь.

Мужской круг: зачем это тебе, если ты и так все решаешь сам?
В нашем проекте мы запускаем мужскую терапевтическую группу. Без женщин. Без попыток «спасти» или «перевоспитать». Только мужчины, только разговор напрямую.
Зачем это вообще нужно, если у тебя есть друзья, баня и пара бутылок пива? Вот 5 конкретных пунктов.
1. Территория без социальной маски
На работе ты — начальник или подчиненный. Дома — муж и отец. В кругу друзей — свой в доску. В группе можно снять все эти роли. Здесь не надо казаться сильнее, чем ты есть, и не надо никому ничего доказывать. Это единственное место, где можно честно сказать: «Мне сейчас хреново, и я не знаю, что делать», — и не услышать в ответ советов вроде «соберись, тряпка».
2. Проверка решений на прочность
Мы привыкли замыкаться в своей голове. Прокручиваем проблему неделями, накручиваем себя и загоняем в угол. В группе ты получишь обратную связь не от психолога, а от тех, кто прошел через похожее. Это не пустые утешения, а честный взгляд со стороны.
3. Легитимация чувств (без соплей)
Мужчинам часто кажется, что они одиноки в своих переживаниях: «только я не справляюсь с деньгами», «только я боюсь, что потеряю уважение жены», «только я чувствую злость на детей». Когда 5–8 других мужиков говорят: «Да, я тоже через это прошел», — это снимает колоссальное напряжение. Ты перестаешь считать себя ненормальным и начинаешь искать решение, а не винить себя.
4. Отработка слабости как силы
Мы знаем, что слабость — это стыдно. Но подавленная слабость превращается в тихую агрессию, апатию или психосоматику. Группа — это тренировочный полигон. Там можно позволить себе быть "неидеальным" и увидеть, что мир не рухнул, тебя не отвергли, а наоборот — приняли. Это дает невероятный ресурс, чтобы потом быть более устойчивым в реальной жизни.
5. Новый уровень поддержки
С друзьями мы общаемся поверхностно, чтобы не нагружать. Жены иногда слишком переживают. В группе — партнерство. Тебя не будут жалеть, тебе будут помогать искать выход. И ты точно так же сможешь помочь другому. Стать опорой для другого мужчины — это то, чего нам часто так не хватает.
Мы не будем «чинить» тебя. Ты не сломан.
Мы просто создадим пространство, где ты сможешь услышать самого себя.

"Мужской круг"
Психологическая группа самопознания для мужчин.

В октябре мы запускаем закрытую терапевтическую группу для мужчин.
Мы задумали её как пространство, где можно в доверительной обстановке говорить о том, что обычно не очень принято обсуждать между мужчинами: о трудностях в отношениях, одиночестве, конкуренции, злости, уязвимости, необходимости всё время быть сильным, страхе потерять уважение или оказаться «недостаточно мужчиной».

Важно, что группа состоит только из мужчин.

Все подробности здесь: https://beingaman.tilda.ws/

От «не плачь» до «я ничего не чувствую»

Мальчик не рождается со встроенной настройкой «держать всё в себе».
Он плачет, пугается, ищет близости, злится, радуется, нуждается в утешении — как любой другой ребёнок. А потом постепенно узнаёт, какие из этих состояний ему «положено» показывать, а какие лучше оставить при себе.

Ещё в 2000 году детский психиатр Себастьян Кремер в статье «Хрупкий мужчина» обратил внимание на парадокс: мальчиков нередко считают более крепкими и требующими меньше эмоциональной поддержки, хотя данные, которые он анализировал, указывали на повышенную уязвимость мальчиков по целому ряду показателей развития.

Кремер выразил это почти афористично: социальное требование быть крепче может добавляться к уже существующей уязвимости.

Именно по этому Кремер призывал уделять мальчикам такое же внимание, как и девочкам, особенно в первые месяцы жизни, чаще брать их на руки для полноценного психического и социального развития в будущем.

Важно, однако, не превратить эту идею в новый стереотип — «мальчики на самом деле чувствительнее девочек».

Большой метаанализ 166 исследований с участием более 21 тысячи детей показал: в целом различия между мальчиками и девочками в выражении эмоций невелики и сильно зависят от возраста и ситуации (Chaplin&Aldao, 2013).
То есть перед нами не две разные эмоционально разных вида людей.

Что происходит дальше.
Ребёнку ведь необязательно однажды торжественно сообщить: «С этого дня тебе запрещена печаль».
Обучение происходит гораздо тоньше.
Упал — «вставай, ты же мужчина».
Разбил в кровь колено — «хватит ныть из-за пустяка»
Испугался — «не трусь».
Если мальчик заплакал —  могут последовать шутки, раздражение или быстрое переключение на решение проблемы.
Иногда никто вообще ничего не говорит. Достаточно того, какие эмоции взрослые ожидают увидеть.

В исследовании 71 семьи родители читали детям книгу с гендерно-нейтральными персонажами, выражавшими разные эмоции. Грустного ребёнка взрослые чаще называли девочкой, чем мальчиком (Portengen et al., 2024).
Пол персонажа им не сообщили — недостающую информацию достроил стереотип.

А потом к семье присоединяются сверстники.
Систематический обзор 29 исследований, охвативший почти 25 тысяч мальчиков-подростков, показал: более жёсткое следование стереотипным мужским нормам — в том числе эмоциональной сдержанности — связано с меньшей социальной поддержкой и большим количеством внутренних психологических трудностей (Exner-Cortens et al., 2021).
В качественных исследованиях обнаруживался и вполне знакомый механизм: мальчики сами контролируют друг друга, высмеивая проявления, которые кажутся недостаточно «мужскими».
В результате внешнее правило постепенно становится внутренним.

Сначала тебе говорят: «Не показывай».
Потом ты сам думаешь: «Не стоит».
Когда человек вырастает, в какой-то момент он может обнаружить, что уже не очень понимает, что именно он сейчас чувствует и чувствует ли вообще.

При этом эмоциональная зрелость — совсем не обязанность демонстрировать каждое переживание окружающим.
Умение сдержаться иногда необходимо.
Но регулировать эмоцию и запрещать себе её иметь — разные вещи.

Возможно, одна из важных задач современной мужественности — вернуть мужчине весь эмоциональный диапазон без требования превращать каждое чувство в публичное. Возвращая контакт с собой и своими чувствами научиться делиться ими там, где это уместно и безопасно, получая поддержку и укрепляя социальные связи.
Чтобы можно было выдержать страх, не доказывая себе, что его нет.
Пережить печаль, не считая её поражением.
Попросить поддержки, не обнуляя при этом права оставаться мужчиной.

Пожалуй, мальчику гораздо полезнее научиться не не плакать, а понимать, почему он плачет, помочь ему справляться с эмоциями — и знать, что от этого он не становится менее мужчиной

Сколько существует способов быть мужчиной?

Мы часто говорим о мужественности так, будто где-то существует её правильная комплектация.
 
Мужчина должен быть сильным. Надёжным. Успешным. Самостоятельным. Уметь обеспечить, защитить, выдержать. Не жаловаться и желательно не слишком нуждаться в помощи.
 
Но проблема в том, что представления о мужчине меняются вместе с обществом.
За последние десятилетия существенно изменилась роль женщины. Женщины получили гораздо больше экономической самостоятельности, возможностей строить карьеру, выбирать формат отношений и собственный образ жизни.
А значит, изменились и отношения между мужчинами и женщинами.
 
Сегодня уже недостаточно просто выполнить традиционную роль кормильца и считать задачу завершённой. От мужчины ждут эмоциональной включённости, партнёрства, вовлечённого отцовства, способности разговаривать, понимать себя и другого.
 
Но старые требования при этом никуда особенно не исчезли.
По-прежнему хорошо бы больше зарабатывать.
Быть устойчивым.
Защищать.
Принимать решения.
Справляться.
Получается довольно странная конструкция: будь современным партнёром, но одновременно соответствуй всем требованиям традиционного мужчины.
И желательно ничего не упустить.
Есть и менее очевидные последствия старой модели.
Например, отношение мужчины к собственному телу.
Тело часто воспринимается скорее как инструмент: оно должно работать, выдерживать нагрузку, приносить результат.
Заботиться о нём — уже сложнее.
Терпеть боль — нормально.
Обратиться к врачу — уже как будто подозрительно.
То есть, терпеть боль иногда кажется более мужественным, чем пойти к врачу. Выдерживать стресс самому — достойнее, чем признать, что ресурсов не хватает.
Получается парадокс: мужчина должен быть здоровым и сильным, но некоторые способы заботы о здоровье сами могут восприниматься как признание слабости.
 
Но есть здесь и другая сторона, которую тоже важно уточнить.
Говорить о трудностях мужчин — не значит утверждать, что мужчины находятся в худшем положении вообще.
Исторически мужчины сохраняют больше представительства во власти, чаще занимают наиболее оплачиваемые позиции и обладают рядом других социальных преимуществ.
И здесь возникает неприятная, но важная двойственность.
С одной стороны — давление: соответствуй, обеспечивай, выдерживай, доказывай.
С другой — преимущества, которые традиционная система даёт именно мужчине.

Поэтому изменение представлений о мужественности может одновременно давать свободу и вызывать сопротивление.

Что-то приходится приобретать.
А что-то — отдавать.
В том числе привычное право быть главным просто потому, что ты мужчина.
Иногда именно поэтому мужская солидарность принимает странную форму: не поддержку другого мужчины, а автоматическую защиту его права доминировать — даже там, где его действия уже невозможно оправдать.
 
Но, возможно, выход вообще не в поиске очередной правильной модели «настоящего мужчины».
Мы все слишком разные.
Возраст, культура, профессия, характер, жизненный опыт — всё это создаёт множество способов быть мужчиной.
 
И тогда вопрос становится другим:
что из привычного представления о мужественности действительно моё — а что я выполняю только потому, что когда-то услышал: «мужчина должен»?
 
Мы не предлагаем отказаться от силы, ответственности, решительности или способности выдерживать трудности.

Мы предлагаем добавить к ним выбор:
➡️ Заботу о себе.
➡️ Способность сотрудничать вместо вечной конкуренции.
➡️ Право попросить помощи.
➡️ Возможность быть близким отцом и партнёром.
➡️ И способность в разных обстоятельствах быть разным.

Возможно, зрелая мужественность начинается именно там, где мужчина перестаёт искать единственную правильную инструкцию и начинает сам выбирать, каким человеком он хочет быть.

Тихая депрессия.
В детстве нас учили: «Не ной», «Будь мужиком», «Слезы — для слабаков». Во взрослой жизни эхо этих фраз звучит как приговор: «Терпи», «Решай сам», «Не показывай, что тебе больно».

И мы терпим. Прячем страх за агрессией, обиду — за сарказмом, а усталость — за вечной занятостью.

Но эмоции не исчезают. Они копятся, как снежный ком. И в какой-то момент этот ком превращается в каменную плиту, которая давит на грудь. Это и есть тихая депрессия, о которой не говорят вслух.

Почему мужчины чаще заканчивают жизнь самоубийством? Почему алкоголизм и наркомания среди мужчин бьют рекорды? Потому что признать боль — стыдно, а попросить о помощи — это «слабость».

Но давайте честно: держать всё в себе — это не сила. Это медленное самоуничтожение.

Настоящая смелость — это сказать:
«Мне сейчас плохо. Я не справляюсь. Мне нужна поддержка».

Если вы мужчина и читаете это — знайте:
✅ Ваши чувства имеют значение.
✅ Ваша усталость оправдана.
✅ Иметь страхи — нормально.
✅ Просить о помощи — это взрослый поступок, а не детский каприз.

Давайте разрушать этот лед молчания вместе.

Быть мальчиком — это вопрос рождения. Быть мужчиной — это вопрос выбора.
Эдвин Луис Коул, американский религиозный лидер. 

В этой фразе нет громких слов о долге или чести. Она о другом: о том, что взросление и обретение мужественности не случается само по себе.
Мальчиком становятся по факту. Мужчиной — по решению. Решению брать на себя ответственность. Отвечать за слова, даже когда устал. Доделывать дело, даже когда интерес пропал. Быть опорой не потому, что так надо, а потому что ты сам так решил.
И это не про возраст. Можно в сорок лет оставаться мальчиком, который ждёт, что кто-то придёт и всё исправит. А можно в двадцать взять ответственность за свою жизнь.
Выбор — не громкий жест. Это ежедневное "да" тому, что требует сил. Или "нет" тому, что разрушает.

Быть мужчиной — не статус. Это просто решение не перекладывать ответственность за свою жизнь на других. Каждый день.

Настоящий мужчина в красных каблуках

Представьте, что сегодня на встречу глав государств выходит мужчина в длинном завитом парике, белых чулках и туфлях на красных каблуках...
Интернет, вероятно, определился бы с его мужественностью ещё до окончания пресс-конференции.

А теперь перенесёмся на триста с лишним лет назад.
Перед нами Людовик XIV (слева) — один из самых могущественных европейских монархов своего времени. На знаменитом парадном портрете 1701 года он демонстрирует стройные ноги в шёлковых чулках, туфли на красных каблуках, огромный парик и роскошную мантию. Рядом — меч.
И никакого культурного противоречия здесь не было.
Красный каблук в то время при дворе был не намёком на женственность, а знаком положения и привилегии. Сам Людовик прекрасно танцевал, занимался верховой ездой, фехтованием и охотой. Придворный танец вообще был не просто развлечением — умение двигаться, держать осанку и владеть телом входило в язык власти и статуса.
Ещё интереснее посмотреть на французских военачальников той эпохи.

Маршал Виллар (справа) — человек, который командовал армиями Людовика XIV и прошёл множество войн, — на парадных изображениях появляется в доспехах и с маршальским жезлом. Но одновременно — в длинном завитом парике, роскошном плаще, с лентами и орденами.

Некоторые люди рассматривая портрет захотят разделить:
доспехи — мужское;
локоны и украшения — уже как бы не в тему.
А для человека начала XVIII века такого разделения просто не существовало.
И вот здесь история становится интереснее одежды.

Мы часто рассуждаем о «настоящей мужественности» или о «настоящем мужчине» так, словно её признаки высечены где-то на каменной плите и передаются человечеству неизменными последние несколько тысяч лет.
Но достаточно заглянуть в несколько залов исторического музея, чтобы эта уверенность начала немного рассыпаться.
То, что одна эпоха воспринимает как демонстрацию мужского статуса, другая может счесть вызывающим.

В конце XVIII и особенно в XIX веке европейский мужчина постепенно избавился от каблуков, ярких тканей, сложных украшений и большей части декоративности. Его одежда стала темнее и строже. В итоге привычный нам образ серьёзного мужчины в неброском костюме сам стал восприниматься почти как естественный.
Хотя естественного в нём примерно столько же, сколько в красных каблуках Людовика XIV.

И, возможно, это хороший повод осторожнее относиться к фразам:
«Мужчина всегда должен…»
или:
«Настоящий мужчина никогда…»
и особенно: «Мужчина это…» и дальше точная формулировка.
Потому что часть того, что мы принимаем за вечные признаки мужественности, может оказаться всего лишь правилами нашей конкретной культуры и нашего конкретного времени.
Через триста лет что-то из того, что сегодня кажется нам очевидным, наверняка будет выглядеть не менее странно.

Вопрос тогда не только в том, как должен выглядеть или вести себя мужчина.
Гораздо интереснее:
что в нашем представлении о мужественности действительно важно для нас самих — а что мы просто привыкли считать мужским?

И, пожалуй, главное.
Мода, общественные взгляды и правила конкретной культуры всегда пытаются задать человеку рамки и предложить готовую форму, в которую удобно вписаться.
Но этим правилам безразлично, какими мы сами хотим быть.

А вот это уже главный вопрос.
Не что мне нужно делать, чтобы соответствовать очередному внешнему представлению о себе.
А какой я на самом деле? Каким я хочу быть сам — и какие рамки мне уже тесны?

Кто первым скажет: «мне плохо» - проиграл?

Есть довольно странный парадокс.
В исследовании Movember 30% британских мужчин признались, что им некомфортно говорить друзьям о собственных психологических проблемах.
При этом 60% сказали, что хотели бы помочь другу, если тот столкнётся с такими трудностями.
Получается любопытная ситуация: многие готовы быть тем самым надёжным плечом. Но гораздо меньше желающих первыми сказать: «Мне тяжело. Мне нужна помощь».

Сами по себе стойкость и способность сохранять самообладание — полезные качества. Проблема появляется тогда, когда молчание о собственной боли превращается в доказательство мужественности.

Психические трудности плохо вписываются в этот образ. Депрессия лишает сил. Тревога заставляет чувствовать страх и неопределённость. Иногда человек вообще не понимает, что с ним происходит.
И тогда признать проблему означает признать: я не полностью контролирую происходящее.
Для человека, привыкшего измерять себя способностью «справляться», это может оказаться особенно трудно.

Современные исследования во многом подтверждают эту ситуацию. Чем сильнее мужчина придерживается некоторых традиционных требований к мужественности — прежде всего установки на абсолютную самостоятельность, — тем сложнее ему обращаться за психологической помощью.

Возникает ещё один парадокс.
Мы можем спокойно сказать другу:
«Если что — звони. Я рядом».
Но сами в похожей ситуации отвечаем:
«Всё нормально».
Даже когда совсем не нормально.

Интересно и то, что мужчины могут иначе реагировать на уязвимость других мужчин. В одном психологическом эксперименте видимые слёзы в целом увеличивали желание помочь человеку. Но мужчины были менее готовы помогать плачущему мужчине, чем плачущей женщине.

Как будто даже между мужчинами существует негласный договор:
я не замечаю твою слабость, а ты — мою.
Цена такого договора может оказаться высокой.

В Англии и Уэльсе в 2024 году зарегистрированный уровень самоубийств среди мужчин был примерно втрое выше, чем среди женщин. Конечно, самоубийство никогда нельзя объяснить одной причиной — за ним может стоять сложное сочетание психических, социальных, биологических и жизненных обстоятельств.
Но одиночество, стигма и невозможность обратиться за помощью действительно входят в число факторов риска.

Возможно, нам стоит немного изменить само представление о мужской силе.
Сила — это не только способность выдержать самому.
Иногда это способность заметить момент, когда одному уже не нужно справляться.
Позвонить другу.
Сказать близкому человеку, что происходит.
Обратиться к специалисту.
И позволить кому-то другому побыть рядом.

Наверное, настоящее мужское сообщество начинается именно с этого:
когда каждый готов быть плечом —
и каждый имеет право иногда на это плечо опереться.

Марк Твен (1835–1910) — американский писатель, сатирик и журналист, автор «Приключений Тома Сойера» и «Гекльберри Финна». Настоящее имя — Сэмюэл Клеменс. В юности работал лоцманом на Миссисипи, позже стал голосом совести Америки, беспощадно высмеивая лицемерие и несправедливость.

Мужественность по Твену: смех как оружие.

Твен доказал: мужественность — это не брутальная серьёзность, а умение сохранять юмор, когда вокруг рушится мир. Он пережил смерть трёх из четырёх детей и жены, банкротство и травлю — но продолжал писать, смеясь сквозь боль.

Его главная сила — бесстрашие мысли. В эпоху, когда молчать было выгодно, он бичевал расизм, империализм и ханжество. Он знал: физическая храбрость встречается часто, а нравственная — редко. И выбрал редкую.

Твен учил, что настоящий мужчина не боится быть уязвимым: он может плакать, ошибаться, терять, но не теряет себя.

«Мужество — это сопротивление страху, овладение страхом, а не его отсутствие».

Слабость — прятаться за маской. Сила — смотреть правде в глаза и посмеяться над ней, даже когда больно.