Батхан-сарай

Посмотри на меня, Господи, и ни взгляда не отводи.
Я твое чадо блудное, с крестиком на груди.
Я твое чудо чадное, очарованный скоморох.
Я еще буду в криках зябликов и сорок.
Как таскало мя, Господи, по квартирам да по флэтам.
Как будила мя, Господи, межеумная маята.
И рвало до утра песнями, и давился шальным словцом.
Казематы души треснули, зверь отправился за ловцом.
Напекло купола ангелу, беса смыло ночным дождем.
Посмотри, я живу набело, я святым простаком рожден.
Я вприсядку пляшу с гордыми, босиком по стерне жнивья.
И беру города аккордами, и не ведаю, жив ли я…
Искры песен застыли каплями обгорелого янтаря.
Был бы весел, по мне б не плакали, обнимали б меня моря.
Жил бы славно, писал пластиночки, ездил с чесом в Караганду,
Рисовал дочерям картиночки, красный шарик, смеясь, надул.
Заседал бы в жюри и в партии, улыбался в телеэкран.
Но послал всех к такой-то матери и сорвал у судьбы стоп-кран…
Вот роса на щеках, Господи, вот колодцы глухой тоски.
Увенчали меня пшеницею, осыпаются колоски.

Сиды ставят осенний сидр, запасаются паутиной.
Каплет, брызгает, моросит. Вязнет в озере клин утиный.
Заплутало в лесу такси, точка вызова – Подосинки.
Даже если пора просить, не получится ни росинки…
Королева сидит в метро, крутит в пальцах фиал смартфона,
Композицию горных троп запускает по кругу фоном.
Шевалье потерял жетон, пробираясь горелой трассой,
Думать разное – моветон, лучше верить, что все прекрасно.
Менестреля везут с гастро… Лей не лей, не отмоешь душу.
Пахнет лапником и костром, сонным садом и спелой грушей.
Мерзнут мавки среди коряг, корчат рожи болотным духам.
Сказки зреют на пустырях, улетают белесым пухом.
От Самайна и до зимы будет тихо, светло и стыло,
Связность латте и шаурмы, перебежчика и тротила,
Право выбор – мир на мир, сидр на пиво, любовь на чары.
Сиды пробуют стать людьми, люди пробуют спать ночами…

Четыре метра над уровнем мертвого моря
Курганы, глина, боярышник, бересклет.
Лето как на ладони.
Придонный скелет кита
Проступает в овраге,
Там, где прячется пустота.
Зреют орехи – желтые и падучие,
Степные орлы патрулируют небо, следя за тучами.
Вымершие сарматы седлают тени коней
И скачут среди камней.
За ними следят ящерицы живучие,
Сверкает искрами чешуя –
В могиле великой жрицы золота по края.
Мальчишки играют в скифов и массагетов,
Гоняют друг друга по склонам, даже не пообедав,
Кидаются шишками, не плачут, не верещат.
Мальчишкам свойственно упрощать.
На четыре пальца от жизни сложены кости и черепки.
Сквозь курган пробивается тополь времени вопреки.
Слова Анахарсиса справедливы, но бесполезны.
Железный век проржавел.
Мальчишки крадутся как тигры в густой траве.
Синеокие, белокурые скифьи дети.
Солнце спешит в шелк червонный одеть их.
Лисята кусают пряжку с тамгой царя.
…От твоей улыбки оживают даже умершие моря.

Быть старой лодкой 
Сохнуть во дворе под белым солнцем, яростным и жадным.
Считать шаги до крашеных дверей, 
Служить ночлегом кошкам и ежатам.
Все выше тополь, гуще виноград,
Морщинистей - лицо хозяйки дома.
Все больше ждут, все меньше говорят,
Руины дней окутывает дрема.
Лишь дождь порой плеснет соленых брызг,
Подарят внуку рыбку золотую...
Фигуры-волны ходят вверх и вниз
И чайки - хлопотливые летуньи - 
Подхватывают время - вынь да брось
Крючок, блесну, монетку из кармана.
... Быть лодкой. Весла вместе, море - врозь,
И вечно далеко до океана.

Женщина хочет замуж.
Понять ее в общем можно.
Так положено,
К тому же избавляет от ложной
Двусмысленности деликатного положения…
Мужчина берет колечко и признает поражение.
Всовывает шею в ярмо «ты мой».
Ходит лошадью на работу, потом домой.
Впахивается в бесконечное бытование.
Или валяется на диване.
Пиво – во!
Младенца приносит аист на Рождество
И начинается новый этап сюжета.
Женщина – жертва.
Мужчина сворачивает налево
Или направо или куда угодно,
Лишь бы хоть на минуту сделать себя свободным.
Женщина строит башню из теста тела,
Она б улетела, но прикована за кольцо.
Из наушников надрывается Виктор Цой.
Из коляски – младенец, желающий быть любимым.
Впрочем, не только он.
Одинокие парочки пялятся из окон
И завидуют – им бы такую лялю…
Проиграли, продули и прогуляли.
Любовь восседает на крыше и поплевывает с трубы
Она, бесспорно, умеет и в свадьбу и в жили бы,
Но не терпит товарно-денежных, должных, лживых…
Впрочем, все правится.
Были б живы.

Она умерла во время паломничества к Мариацелле.
Она была королевой, из тех, что упорно стремятся к цели.
Она беременела, рожала, кормила и хоронила.
Манила рыцарей, но ни единого не пленила.
Носила под бархатом пропотелую власяницу,
Ложилась спать головой к Иерусалиму… чтобы не снился
Паж из Легницы, кудрявый и златовласый,
Готовый с любой девчонкой делиться лаской,
Ловкий с мячом и с лютней, прямой, высокий,
Пальцы его – то в чернилах, то в красном соке...
Сокол клекочет и топчется на перчатке.
Королева мечтала о счастье,
А принимала ванны, послов и зелья,
Притворялась смеющейся и плакала от веселья.
Перебирала струны, читала о Ланселотах.
Тащила мужа к победам, как рыцаря из болота.
Не болтала, не позволяла сутулиться или злиться.
Она была королева. Не синица, не горлица, не орлица.
Она служила истории как могла.
Потом отправилась в Мариацелле.
И умерла.
Я не знаю, правила она справедливо или сурово,
Пила ли вино, вышивала ль платочки или покровы,
Смотрела ли вечерами из башни, танцевала ли на балах.
Достаточно и того, что она была.
Улыбалась, любила, пела, дарила милость.
Поднималась по лестнице в небо.
Ни разу не оступилась.

Игорев полк поднимается по тревоге
Вороги на дороге, в оврагах волки,
Вот бы шеломом водицы черпнуть из Волги…
Небо исчерчено росчерками снарядов.
Смерть – рядом.

Дикое поле скалится. Укреплений
Хватит еще на несколько поколений.
Богатыри не становятся на колени.
Половцы и хазары торгуют газом…
Вдарь разом!

Курсом из Курска к ржавой подкове Суджи,
Красное знамя ветер восточный сушит.
Княже, ты слышал – битва идет за души?
Тонные танки буксуют в кровавой каше.
Отче… Наши!

Рыжий скрипач на крыше палит наотмашь.
Сколько уйдет сегодня – потом не вспомнишь.
Бой переваливает за полдень, потом за полночь.
Пот заливает глаза и пропитывает разгрузки.
Свой?
Русский.

Возврасчастье – переулками лета идти назад.
Наблюдать, как над ложечкой с медом кружит оса.
Волосами касаться ракушечного песка.
Сны расплескивать. Не развязывать пояска,
Не срываться в свободный поиск – вот дом, вот сын,
Вот часы, что мотают сроки – отстань, остынь.
Фотографии выцветают. Горят мосты.
Храм Изиды потихоньку превращается в монастырь.
По-другому вскипает кофе и пахнет чай.
От костров на дачах поднимается жирный чад.
Чада становятся взрослыми. Взрослые – старики.
Островки прошлого тают в руках реки.
…Заплатив перевозчику, остаешься на берегу.
Облака-жеребята бегут, бегут…

Женщину, похожую на меня,
Видели на Преображенском рынке.
Она выбирала снулые мандаринки,
Разбрасывала розовые ириски.
Голуби смотрели на нее как на дуру.
Продавщицы как на маджнуну.
Она обходила фуры походкой лунной,
Завязывала с бульварами и вокзалами,
Пила коктейль с малолеткой, рождалась заново
На пространстве Новокузнецкой, под гром оваций,
Она пахла цветами магнолий или акаций.
Женщине, похожей на меня, вчера исполнилось восемнадцать.
Она не думала объясняться –
Шипя, кипя,
Взяла бутылку шампанского
И разбила об голову
Мужчины, похожего на тебя.

Больше некому плакать. Больше нечему здесь болеть.
Капли прожитых лет по воде пробегут кругами.
Безлимитный проезд поменяв на цветной билет,
Повзрослевшие дети один за другим приезжают в Гамельн.
Они бродят туристами, в зеленых блатных очках.
Прикасаются к стенам, стучатся впотьмах в квартиры.
Осадив барахолку, копаются в календариках и значках,
Протирают пустые окна от пыли и паутины.
Здесь стояло бюро, и отец подбивал счета.
Здесь играла сестренка и мама варила клецки.
И стреляли поленья и пахла дымком плита.
И бродячий шарманщик заливался на перекрестке.
Не осталось ни караульных, ни заспанных злых старух.
Словно платья, дома научились менять фасады.
Лишь в фонтане девчонка льет ручьи из протянутых к небу рук.
Тополя, разрастаясь, упорно берут в осаду
Ветхий город.
Узнаешь его во сне?
Пробежишь по забытым улицам с криком «Здравствуй»?
От крысиных следов уже не чернеет снег.
По глазам запыленным своих различает братство –
Дети Гамельна это особый взгляд
На пустоту и верность, ошибки и недостачи.
Там, где другие шагают, они парят.
Там, где другие рыдают, они не плачут.
За плечами пять континентов, полсотни гор.
Шерпы, яки, тигры, колодцы, храмы.
Дети Гамельна научились стрелять в упор.
Но ни одна богиня не заменила мамы.
Вот они и вернулись – туда, где никто не ждет.
Где другие мальчишки курят за гаражами,
И читают, как два койота жуют пейот,
И танцует девчонка в слепительно белой шали…
Дети Гамельна строят город на букву Брем
И становятся музыкантами.
Ждут попутки.
Выбивают блюзы из заигранных всуе тем.
Упираются в гейс – никогда не касаться дудки,
Флейты, вистлы, саксофона, кларнета, нет
Никакого закона, есть только купон на счастье.
Но когда ворота города открываются по весне
Появляются дети,
Которым хочется возвращаться.

Госпожа Бригитта, вы не поверите,
Но потребность в Питере сильнее любви и смерти.
Патрик бы согласился, но братья-фении
Даже с большой тоски не бухают с феями.
Горько мне без Гороховой, муторно без Литейного,
Тени стучатся в окна, кружат затейливо,
Альвы садятся в поезд от нас до Выборга,
Выбор без вариантов, игрок без игрека,
Белое перышко под дождем улетает к Ольстеру.
Кости ушедших в лето к мостам подверстаны.
Ксеньюшка ставит чайник и греет бублики –
Чтобы играть в ирландцев не надо публики.
Бусы янтарные, лестницы непарадные,
Сны бесконечно серые и прохладные…
Руки Бригитты коснулись зрачков оконных
Ей еще хватит сил приручить дракона,
Выгнать змею из сада, сорвать антоновки –
Пробуй мой Питер!
Останься на подоконнике.
Гадай на Таро Ротонды.
Мечтай о Таре.
Петроградость – аккорд на твоей гитаре.

Байки Байкала. Белые берега.
Были так мало – некого окликать.
Щурит Шаманка северные глаза.
Роет сугробы, ловит мышей лиса.
Старые сосны клонит к земной коре.
Глупая белка ищет в дупле орех.
Люди по льду носятся на коньках.
Зимняя радуга прячется в облаках.
Медленно сердце бьется, под курткой – тук.
Здесь, на Байкале, слышится каждый звук.
Хрустнет, подтает, капнет, прошелестит,
Кожи коснется.
Выпустит и простит
Ясное озеро – знает любой шаман:
Людям не дело прятаться по домам.
Нужно лететь навстречу, играть в пургу
И засыпать вместе на берегу.
Лики Байкала – блики и миражи,
Синего льда осколки...
Лови.
Бежим!

Он когда-то ходил в море.
Он когда-то носил форму.
Покупал в припортовых лавках
Статуэтки божков и кошек,
Фляжки, раковины и трубки
И портреты красоток жарких,
Плавал всюду, от Каттегата
До Гольфстрима и Эль-Мандеба,
Целовался, бросался в драку,
Был отважным и бесшабашным…
А потом он сошел на берег.
Бросил якорь, остался дома
В окруженье божков туземных,
Желтых раковин и кошек.
Покрывался клочкастой пылью,
Пригибался к земле как ветка.
И почти ничего не видел…
И сбегали из дома кошки,
И божки уходили в храмы,
И ронялись и разбивались
Чудо-раковины с Таити.
Лишь красотка из Порт-о-Пренса,
Улыбалась ему с портрета,
Танцевала в пустой квартире,
Рисовала в пыли картинки,
Зажигала свой пало санто,
Чтобы мертвой тоской не пахло,
И шептала – однажды утром
Мы с тобой окунёмся в море…
Вы конечно его встречали -
Может птицу, а может рыбу,
Может маленького дельфина,
Или краба с одной клешнею
На камнях у развалин форта.
А красотки из Порт-о-Пренса
Снятся даже угрюмым крабам -
Было б смелости выйти в море,
Стать волной и лететь на берег.

Яхты Ялты волны торят
Чайки плачут, ветру вторят
Остановлена канатка
Так и надо.
Так и надо.

Тают облачные шали.
Княжьи дачи обветшали.
Старый доктор бродит молом,
Смотрит в море.
Смотрит в море.

Переулочки, ступеньки,
Хрип шарманки, чье-то пенье.
Шар воздушный на афише.
Небо выше.
Небо выше.

Фонари горят неярко.
Яхта в Ялте бросит якорь.
Ночь напишет на причале
«Утоли моя печали»…

Ее называли Дейдре – девочку с зелеными волосами.
Она стояла у стенки, когда все вокруг плясали,
Она отвергала руки, протянутые навстречу.
Она брела по Пречистенке, набросив лето на плечи,
В наушниках билась арфа и птицей метался голос –
Когда Дейдре его услышала – сердце заживо раскололось.
Она сорвалась в город, обходить кабаки и бары.
Даже последней твари немыслимо жить без пары,
А она была девочкой с крыльями под рубашкой,
И ей нужен был тот, кто не станет ни врать, ни спрашивать…
Найси играл на Арбате, лютой лютней лупил по площади,
Выворачивал душу спьяну – чего уж проще.
Спал с кем было и лопал чего давали,
Он давно стал паяцем в человеческом карнавале
И забыл о зеленой Эрин, холмах и рощах.
Росчерк пера – и новое имя ветра полощут,
Татуировка синим крестиком распускается на груди…
Уходи, глупая Дейдре, улыбайся и уходи!
Но она выбирала голос, как иные – дома и деньги,
Она хотела тонуть и плавиться до истерики,
Она хотела стать арфой, нервы струнами натянуть –
Играй, Найси, вспоминай, Найси, камнем падай на глубину.
Королевой танцпола кружила Дейдре, дарила джигами,
Подпевала всем песням, пока на нее не шикали,
Утирала и пот и слезы и след блевотины,
Приносила цветы и сказки – любуйся, вот тебе!
Найси брал и выбрасывал – недорого все бесценное,
Человеки живут в квартирах простыми целями,
Зарабатывают на пиво с рыбкой, греют пузики в Чиралы,
Уходи, глупая Дейдре, улетай со своей скалы!
И она улетела, оставив тело для скорой помощи.
Девочка с зелеными волосами, кораблик тонущий.
Она не просила – Найси, спаси же меня, спаси…
Она заклинала: пой, Найси! Ноту ши напиши на си
Унеси себя в белое облако, унеси!
Он остался. Отбросил ноты к такой-то маме,
И играл, как игралось над вересковыми холмами,
Для городских эльфов и тайных единорогов –
Думаете их мало? Вы даже не знаете, как их много.
Позовите: Эитне, Гвинблейд, Бригит-
Та, от которой сердце твое кровит!
Та, что мед и отрава, полынь и дягиль, земляника и девясил…
Напевай, Найси, забывай, Найси, над Москвою себя неси.

Всех живучей и живее!
Пушкин — в роли мавзолея?

(с) М. Цветаева

Кто стоит хорошенький, с кудрявой головой?
Кто на все вопросы говорит «всегда живой»?
Кто придумал рыбку, бурю, дядьку Черномо?
У кого в музее маска с траурной каймой?
Кто ни разу в жизни не натягивал трусы?
Это наш любимый ай да я, да сукин сын!

Кто с ноги распахивал все двери в бальный зал?
Кто надежу-князя пидарасом обозвал?
Кто мадонну Анну у перил уестествил?
Кто в степях Одессы саранчу три дня ловил?
Кто сумел посмертно стать попсовее попсы?
Это наш любимый ай да я, да сукин сын!

У царя Никиты было сорок дочерей,
У царя Давида только сын и тот еврей.
У арапа-папы было шиш да ни шиша,
У арапа-внука – только имя да душа,
Да стихи-стихулечки, былички рифмача.
Сочиняешь, дурень? В пузо пулю получай!

…Хорошо быть статуей в городском саду,
Голубиной пристанью в чахоточном бреду,
Маяком отечества в Париже и Лоза…
Некому закрыть забронзовелые глаза.
Танечки да Женечки.
Ночь.
Базар-вокзал.
Саша-Саша-Сашенька, ах, что ж ты написал…

Ангел библейской национальности
Сидит на крыше.
Изрекает банальности:
Переходите дорогу на этот свет.
Собирайте за собой фантики и окурки.
Не надейтесь, что взрослые все – придурки.
Помните – белый голубь приносит благую весть…
Черный ворон вьется над Эльсинором.
Дети Гамельна стали крысами и разбрелись по норам…
Ангел блажит.
Соседка с шестого морщится: бедный жид.
Нет бы ему родиться нашим ангелом Ваней,
Лежать у кого-нибудь на диване,
Приманивать шашлыки или кошельки,
Развязывать кушаки халатов…
А этот сидит, патлатый, и плачет горько –
Суббота, мол, время бежать из морга,
А вдруг не получится?
Камнем завалят вход,
Вызовут сотрясение вешних вод,
Вдруг Магдалина купится на колечки и кружева?
Невыносимо больно – собираться и оживать,
Затягивать раны, улыбаться тому, кто предал.
Прощать и прощаться, тупо в порядке бреда
Рисовать на песке рыбу и хлеб и хлев,
Любоваться – рядом с ягненком приткнулся лев…
Парень на колокольне будит колокола,
Слышите, люди, - Пасха опять пришла!
Ангел библейской национальности вспоминает один псалом.
Слетает с крыши, берет бутылку, скрывается за углом.
Бог собирает яблоки.
Смерть сдается.
Солнце встает над городом и смеется.

Во глубине вселенской хтони звезда заброшенная тонет.
Во глубине банальной лени дурак по щучьему веленью
Встает на лыжи, лезет в лужу, летит гусем туда, где лучше.
Но всюду лязг и блеск и плески. И жизнь висит на рваной леске.
И кот Баюн среди руин
Заводит сказку. Та смеется.
Но до утра не остается.
Четыре всадника, ликуя, спешат успеть… какого do you?
Их путь лежит на Беговую.
А наш с тобой – на боковую -
Плацкарт и поезд ленинградский, и поцелуй бесспорно братский,
И привкус питерского тлена. Прости, прекрасная Елена –
Ты стала остров. За тобой – лишь неба ломтик голубой.
Пропала Троя. След Париса – отныне просто биссектриса
И делит угол. Ванька, встань! Мы приезжаем на Казань,
Мы прибываем на Ротонду. Увы, порвалось все, что тонко.
Лишь завитушкой хохломы изогнут слог: здесь были мы.

Линия ливня. Лига ночных дроздов.
Кто-то уедет в Питер или Ростов.
Кто-то растает словно больной сугроб.
Кто-то впервые в жизни услышит гром.
Кто-то войдет в ракету, а кто-то в лифт.
Кто-то объявит ангелу «дисбилив».
Кто-то сажает зелень и кабачки,
Кто-то ломает судьбы и каблучки…
Линия ливня делит на «да» и «но».
Хочется взять смартфон и снимать кино
Об опоздавших к лету на полчаса,
О потерявших верные адреса
Город меняет роли и имена,
Радуга над домами еще видна.
Капли срываются. Сердце опять сбоит.
Подержи небо.
Пусть оно устоит.