Тем, кто кроме Александра Секацкого философов в Петербурге не знает, предложу два имени: Александр Исаков и Вячеслав Сухачев.

— так начинает свою рецензию на книгу «Этос сознания» Валерий Савчук.

Одному из авторов этой книги, Александру Николаевичу Исакову, вчера могло бы исполниться 69 лет.

Он писал статьи о метафизике марксизма, христианском богословии, прозе Евгения Водолазкина; о его анализе романов Достоевского сквозь призму лакановской оптики я кратко упоминал год назад. Он воспитал не одно поколение петербургских философов, придумал название философской премии «Вторая навигация», и у него точно был свой особенный ответ на вопрос «Зачем философствовать?», ведь философия для Александра Николаевича была связана с традицией устной передачи — вот что вспоминает о нём Андрей Паткуль:

И как мыслитель, и как педагог он значительно выделялся на общем фоне глубиной постановки вопросов и сложностью, многоуровневостью рефлексии. Никогда не забуду его разборы избранных — самых непроницаемых — параграфов «Критики способности суждения» И.Канта в середине 1990-х. Тогда мы, студенты всех отделений философского факультета, не только философы, но культурологи и политологи, собирались, битком забив небольшую аудиторию, отведенную под лекции Александра Николаевича, и жадно вслушивались в мало кому понятные слова мастера.

Упомянутый выше Валерий Савчук с иронией вспоминает, что его статья о книге «Этос сознания» вышла тиражом в десять раз превышающим мизерный тираж книги — 300 экземпляров. И эта, написанная в соавторстве с В.Ю. Сухачевым и вышедшая в далёком 1999 году книга, была единственным прижизненным изданием Исакова. Мы собираемся исправить эту несправедливость и прямо сейчас готовим к публикации сборник статей Александра Николаевича. Выход намечен на осень, а предисловие напишет Н.М. Савченкова.

А прямо сейчас на площадке Открытого философского факультета можно посмотреть лекционный курс «Мысль как событие» и прочитать прочувствованный некролог, которым и завершу:

Каждый, кто знал Александра Николаевича или имел возможность прикоснуться к его Слову (оно было безразлично к делению на письменное и устное), проникался почти безграничной нежностью к его умению брать речь, едва заметными штрихами создавать тот фон, на котором постепенно, вплоть до предельной отчётливости, проступали фигуры его мысли. Нежность сменялась восхищением той кажущейся простотой, с которой он показывал кино, читал Достоевского через Лакана, стыковал кантовскую дедукцию категорий с аналитическим дискурсом...