Посмотрели вчера «Одиссею», а потом десять лет возвращались домой, потому что трамваи по субботам не ходят, а у Лёвы был тысяча и один вопрос про греческую мифологию (а у меня тысяча и два ответа).

Фильм очень красивый. Корабли, троянский конь, циклоп, Кирка, Сцилла и Харибда, сирены — это всё просто невероятно выглядит. Лицо Елены, лицо Агамемнона, два лица войны: одно завлекает воспетой поэтами прелестью, потом поворачивается изуродованной шрамами стороной; второе отсутствует, навсегда скрыто за шлемом, прячет за золотом пустоту.

При этом нарративно, мне кажется, этот фильм пытается сделать две противоречащие друг другу вещи. Во-первых, убрать из рассказа об Одиссее богов и сузить эту калейдоскопически, энциклопедически многогранную историю до мрачного антивоенного манифеста о возвращающемся с войны солдате с ПТСР. А во-вторых, показать все КРУТЫЕ И КРАСИВЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ, о которых каждый из нас помнит с детства. И циклопа! И великанов! и сирен! И львов с пантерами!! И то да сё!! И из-за этого получившийся фильм рассыпается на части. Без постоянно вмешивающихся богов, без трикстерской неоднозначности Одиссея, без его любви к жене и дому, его дерзости и любопытства многие поступки героев теряют смысл. Зачем Одиссей, уже сбежав из пещеры, стреляет в глаз Полифема? Чего хочет Калипсо? (и где она делает брови?) Зачем столько времени посвящено Телемаху, если в конце мы не видим его возмужавшим? (ну то есть нам говорят словами: Телемах возмужал! и мы такие — ага, хорошо, ладно); для чего была встреча в храме? Я на все эти вопросы могу ответить с позиции «чтобы адаптировать Одиссею Гомера в Одиссею Нолана, нужно было это, и пришлось то, и ещё был сделан выбор в пользу третьего», но не вижу на них ответа внутри пространства фильма. «Может, Ментор был Афиной». Да мы знаем, что не был! Что за кокетство.

(это я написала вчера, а сегодня подумала: может, эта скомканность нарратива в каком-то смысле работает на нолановскую интерпретацию, потому что объяснимость, понятность, comprehensibility происходящего — одна из вещей, которые съедает война).

Одиссей в этом фильме не хитрец, не наглец, не пройдоха, не любимец богов, ненавистный другим богам, не тот, кого мы встречаем впервые плачущим на берегу, отказывающимся от бессмертия; не любовник, не отец, не царь царства размером с маленький скалистый остров, своими руками построивший царский дворец. Он тут просто солдат, мама залечи его раны. Все другие Одиссеи этому фильму не нужны. Никакой другой Одиссей не вернётся.

Это, пожалуй, главное мое разочарование. Всё остальное — декларативность, противоречивость, неизящность, фразы вроде «я ветеран троянской войны» или «это закат нашей цивилизации» (до изобретения концепции цивилизации оставалось каких-то 2000 лет) — ну, это не так уж и важно, когда настолько красива картинка и так хороша музыка. Но Одиссей! Одиссей.

И вот ещё кое-что, что сперва меня удивило, а потом восхитило, а потом показалось самым логичным и естественным в мире: что у десяти примерно людей, с которыми я этот фильм обсуждала, про него очень разные мнения, и понравились или не понравились им очень разные, иногда совершенно противоположные вещи. Это так круто. Это, мне кажется, говорит и о достоинстве фильма; но также и о том, что одиссея практически для каждого — это очень личная, своя история, прочитанная или услышанная в незапамятные времена, записанная в днк вместе с тремя другими (осада города; поиск сокровища; жертва божества). Сложно быть к ней равнодушной, и сложно соглашаться с чужими её интерпретациями