Кто все-таки учится в кризис и зачем

Хорошо, в длинный кризис люди перестают учиться, и это объяснимо. Но кто-то же учится. Кто-то выходит из кризиса не просто живым, а с приобретениями. И вообще что делать-то: учиться, адаптироваться или держаться тех, кто адаптировался? Попробую ответить с опорой на данные, а не на вдохновляющие истории.

По данным Левада-центра за ноябрь 2024-го, 16% россиян говорят, что использовали открывшиеся возможности для роста, еще 22% «вертятся, хватаются за возможности», 37% живут как раньше, а 22% либо отказались от привычного образа жизни, либо не смогли приспособиться вовсе. Среди тех, кому хуже всего, — малообеспеченные (33%) и пожилые (28%). То есть первое, что надо признать: кризис не уравнивает, он усиливает разрыв. Хобфолл называет это «караванами ресурсов» — ресурсы ходят стаями, и у кого они были, у того запускается спираль приобретений, а у кого не было — спираль потерь. Кто «использовал возможности», во многом был к ним готов до того, как они открылись.

Но это не все. Экономисты давно знают, что образование контрциклично: в спад люди чаще идут учиться, потому что падает цена упущенного времени — работы все равно нет. Казалось бы, вынужденный выбор. Однако исследование почти сорока когорт американских выпускников показало странную вещь: те, кто поступил в условно плохих экономических условиях, потом зарабатывают больше — и это не эффект отбора, наоборот, эти когорты были в среднем слабее по стартовым позициям. Разницу объясняют две вещи: они чаще переезжали туда, где платят, и заметно упорнее искали работу. Иначе говоря, учиться в кризис выгодно, но выгоду приносит не диплом, а то, как человек действует вокруг обучения. Учеба как потребление в кризис не работает. Учеба как действие работает даже у тех, у кого стартовые условия хуже.

Теперь о предпосылках. Их, если суммировать разные линии исследований, четыре.

Первая — гибкость, а не стойкость. Бонанно тридцать лет изучает, кто остается устойчивым после тяжелых событий, и его главный вывод неудобен для индустрии «резильентности»: большинство людей и так проходит через беду без слома, а вот предсказать, кто именно, по чертам характера и любимым копинг-стратегиям почти невозможно. Он называет это парадоксом устойчивости. Что предсказывает — так это регуляторная гибкость: чувствительность к контексту, широкий репертуар реакций и способность замечать, что текущая стратегия не работает, и менять ее. То есть ровно то, о чем была вся серия про границы: не «держать», а «двигать по ситуации». Ригидный человек в кризисе не потому проигрывает, что слаб, а потому, что у него одна стратегия на все случаи.

Вторая — смысл, из которого вырастает цель. Антоновский, изучавший женщин, прошедших концлагеря и сохранивших здоровье, вывел «чувство когерентности» из трех компонентов: мир понятен, с ним можно справиться, и в нем есть что-то, ради чего стоит напрягаться. И последний компонент — осмысленность — он считал мотивационным ядром, без которого два других не держатся. Снайдер, автор теории надежды, добавил: надежда — это не оптимизм. Оптимизм — «все будет хорошо». Надежда — это цель плюс видимые к ней пути плюс ощущение, что я могу по ним идти.

Вот почему презентация светлого будущего вызывает злость, а собственная цель — нет: в первом случае есть картинка без путей, во втором — пути есть, и обучение становится одним из них. Учится в кризис тот, у кого обучение встроено в цель, а не подвешено рядом с ней.