Сейчас я много разговариваю с компаниями про наш октябрьский практикум про выгорание, и реакции очень разные. Кто-то отзывается сразу, а кто-то отвечает фразой: если мы произнесем слово «выгорание», люди встанут и уйдут. Или другую: топ-менеджмент не признает выгорания. Выгорание как физиологический процесс есть, слова нет.

Выгорание — это не эпидемия будущего. Это текущая эпидемия, мы находимся внутри нее прямо сейчас. Эпидемия будущего у нас другая, и я о ней уже говорила: это одиночество и рассогласование ментальных моделей — мышления, языка, ценностного кода. Люди медленно, но верно будут выбирать себе микросообщества, внутри которых их понимают, и собрать эти микросообщества в одну большую систему, скорее всего, не получится. Уровня таких смыслов пока что нет.

Крупным организациям, на мой взгляд, и не стоит ставить перед собой такую задачу. Что до масштаба: ВОЗ в июне 2025 года опубликовала доклад своей Комиссии по социальным связям, где одиночество затрагивает каждого шестого человека в мире и связывается примерно с 871 тысячей преждевременных смертей в год — около ста смертей в час.
Но вернемся к тому, что происходит сейчас.

Чем опасна эпидемия выгорания? Не тем, что все выгорят и уволятся. Смотреть надо совсем не туда, и фокусироваться не на этом.

Опасность в другом. Человек, прошедший тяжелые стадии — а у нас, как я писала в книге, терпят до последнего и доходят как раз до тяжелых, часто с травматическим контуром, — меняет свои отношения с работой. Навсегда. Даже если он, дай бог, восстановился: собрал обратно смыслы, идентичность и все то, что за время тяжелого состояния у него порушилось, — он больше не будет относиться к работе так, как относился до. Он больше не продаст себя за горящий глаз и интересные задачи. У него меняется вся система договоренностей с работодателем, и меняется она без громких заявлений и скандала.

Это не только мои наблюдения. Есть шведское исследование, где людей с диагнозом «синдром истощения» (SED) наблюдали десять лет после прохождения реабилитационной программы. Среди тех, кто через десять лет работал, 73% сменили место работы, а 31,5% сократили рабочие часы; причинами называли нехватку энергии либо то, что они решили расставить приоритеты в жизни иначе. При этом симптомы выгорания, тревоги и депрессии оставались стабильными с первого года до десятого, часть людей так и не смогла вернуться к полной занятости. Десять лет — это не эмоциональный отходняк и не обида на конкретного начальника. Это устойчиво измененное поведение на рынке труда. Рассчитать влияние на экономику достаточно просто.

Умножьте это на количество людей, которые прошли через тяжелое выгорание за последние несколько лет. Вот это и есть эпидемия: не толпа увольняющихся, а медленно накапливающаяся масса людей с другими требованиями к работодателю.
Здесь я хочу отдельно остановиться на разговоре про зумеров, потому что он все время уводит в сторону. Мне регулярно говорят: это зумеры ломают рынок труда, вот подрастут и все наладится. Не наладится. Дело не в поколении, дело в том, что требования к работодателю меняются по всему возрастному спектру — просто у молодых они лучше артикулированы, потому что им не с чем сравнивать и не за что держаться.

Смотрите, что показывают данные. В Randstad Workmonitor 2026 — это опрос более 27 тысяч работников и 1 225 работодателей в 35 странах — оплата остается главным фактором привлечения (81%), но удерживает людей уже другое: баланс работы и жизни называют ключевым фактором удержания 46% против 23%, назвавших зарплату. Доверие к высшему руководству снизилось с 77% до 72%, а у зумеров до 67%. И 72% работодателей сами признают, что карьерная лестница в ее прежнем виде устарела. Там же зафиксировано, что при оценке предложения о работе баланс впервые обошел деньги.