Сигналы

Против кого бунт?

Вопрос уже кажется намёком: «как посмели парламентские партии против Путина бунтовать?»

Проблемы в том, что (1) это не бунт против президента и (2) вопрос задан неверно. Правильный: за какую модель управления идёт спор?

Скоординированность реакции трёх системных партий сама по себе ничего не доказывает. Возможны как минимум два сценария: либо это единый сигнал из одного центра, исправляющего собственную ошибку, либо это атака одного контура власти на проект другого.

Проект допуска «Яблока» к выборам в ГД наверняка администрировал внутриполитический блок администрации президента — это его прямая функция.

Тут важна одна деталь: если бы допуск был кем-то навязан внутриполу против его воли, логично было бы ожидать хоть какого-то аппаратного сопротивления на этапе регистрации. Мы его не видели. Видим только шум на этапе атаки, уже после жеребьёвки и доклада ЦИК президенту.

Это приводит нас к следующему пункту. К «конфликту» между внутриполитическим блоком администрации президента и силовиками. Об этом много писали на примере блокировок мобильного интернета и Telegram: технократы считали ограничения вредными для собственной электоральной подготовки, но силовики продавили.

Итак, всё тот же спор [про инструменты контроля] идёт не первый месяц. И кейс «Яблока» логично укладывается в этот паттерн.

Вероятно, допуск «Яблока» был частью стратегии, где легальный, контролируемый канал для антивоенного электората выгоднее его подавления.

Логично допустить, что атака на этот допуск — ответный ход силового лагеря, для которого любой легальный несогласный является угрозой, а не клапаном.

У этого сюжета есть исторический двойник. В 1996 году была схожая архитектура конфликта: силовики (Коржаков, Барсуков) против технократов штаба Ельцина (Чубайс).

Разница с 1996-м важна: тогда бросали вызов штабу самого президента, ставки были экзистенциальными. Сейчас атакуют достаточно периферийный проект аппарата. Ставки институциональные — вопрос о правилах на будущее, а [пока?] не о власти как таковой. Поэтому развязка, скорее всего, будет тише и растянутой во времени, без театральных отставок. Их, кстати, может и вовсе не быть.

10 августа Верховный суд даст наблюдаемый результат этого спора, но не обязательно окончательный. Кроме двух прямых решений: «снять» или «оставить», есть и третий, нейтральный: суд может отложить рассмотрение или вернуть иск на уточнение.

Тогда это будет признак того, что арбитр пока не готов зафиксировать победу ни одной из сторон публично, и спор продолжится в закрытом режиме.

Похожие развилки в последние месяцы возникали не раз. Вокруг интернета, Telegram, теперь вокруг избирательного поля. Каждый раз линия раздела проходит примерно одинаково: между теми, кто предпочитает управлять через процедуру, и теми, кто предпочитает управлять через запрет.

И это рабочее состояние российской власти последнего времени: множественные центры влияния, которые не отменяют, а корректируют решения друг друга. Это не паралич системы, но и не её монолитность.

А возможно, что в этом и состоит функция подобных эпизодов — не решить спор раз и навсегда, а раз в несколько месяцев напоминать всем участникам системы, где сейчас проходит граница дозволенного.

@ausguck

А избиратели и Кремль 20 сентября?

https://t.me/Vinogradov74/11242

@ausguck

Довольно показательные «Доминанты» ФОМ

Бензиновый кризис в «Событиях недели» занял первое место — 19%;
СВО в целом, успехи российской армии — 18%;
Обстрелы различных российских территорий — 14%.

Бензиновый кризис явно начинает сказываться на рейтингах власти.

Просел рейтинг «Оценка работы В. Путина»: с 71% (5 июля) до 66% (12 июля), то есть минус 5 п.п. за одну неделю — самый резкий недельный провал за весь наблюдаемый период с июля 2025 года. Доля тех, кто считает, что президент работает «скорее плохо», выросла с 14% до 17%.

Синхронно снизилось доверие В. Путину. с 69% до 67%, при этом недоверие подскочило с 18% до 20%. Тоже максимум за год.

Но куда острее ситуация с рейтингом правительства: разница между одобрении и неодобрением работы кабмина составляет всего 4 п.п. — 41% и 37% соответственно.

Премьер Мишустин просел чуть мягче — с 52% до 49%, притом что доля затруднившихся ответить выросла с 32% до 35%. Это скорее сигнал растерянности, чем прямого гнева: люди не спешат прямо винить премьера, но и защищать его не готовы.

Тут интересно вот что. Последние несколько лет базовые рейтинги власти в России демонстрировали высокую устойчивость к внешним шокам.
Общество быстро адаптировалось и «привыкло» реагировать на негатив без прямого переноса вины на первых лиц.

Резкая и одновременная просадка по всем трём индикаторам сразу — первая за несколько лет реакция такого масштаба на бытовой, повседневный раздражитель, а не на военную или международную повестку. И это качественно иной тип недовольства: адресный, персонифицированный, экономический.

Проблемой для политсистемы становится то, что ЕДГ-2026 года смотрится сейчас чем-то вроде потенциального «чёрного лебедя».

Электоральная кампания стартует ровно в момент падения рейтингов, на фоне бензинового кризиса и ухудшения макроэкономического фона.

Все условия для «идеального шторма» в наличии.

@ausguck

Общественное мнение (в широком смысле, не Фонд) отреагировало на топливный кризис и, похоже, нашло виновника.

Оценка работы М. Мишустина снизилась до рекорда за год наблюдений — 49% оценивают «скорее хорошо».

Доля «затруднившихся» также выросла — до 36%. Это также годовой рекорд.

Руки тянутся написать про «правительственный кризис». Но пока не буду.

@ausguck

При всей возможной дестабилизации жизни в столице, о чем пишет Незыгарь (в списке иностранных агентов Минюста РФ), держим в уме данные Левада-Центра (в списке иностранных агентов Минюста РФ):

Согласно майскому опросу 2026 года, именно москвичи являются наиболее воинственной аудиторией — 53% жителей столицы выступают за продолжение военных действий против 30% в среднем по стране .

Иными словами, город, который сейчас испытывает наибольшее давление беспилотников, одновременно является главным носителем «ястребиных» настроений.

Это создаёт нетривиальную развилку: либо тревожность от атак конвертируется в дальнейшую радикализацию («бомбят — значит надо добить»), либо как предполагает исходный текст в запрос на деэскалацию или смену повестки.

Исторически именно второй сценарий характерен для городского среднего класса при затяжном бытовом дискомфорте, но данных о направлении этого сдвига пока недостаточно.

@ausguck

Тут есть структурная проблема

Apple подтвердила, что удалила «Макс» в соответствии с санкционными требованиями. То есть Apple здесь не актор, а исполнитель, действующий по правовому предписанию американских регуляторов.

Apple физически не может «потребовать разблокировать FaceTime» в обмен на возврат «Макс». Это разные правовые плоскости, и Купертино здесь не распоряжается.

Логика «ты мне — я тебе» работает только когда обе стороны свободны в принятии решения. Здесь ни одна из сторон такой свободой не обладает.

В такой логике переговоры Шадаева с Apple — это разговор двух курьеров о содержимом письма, которое написали другие.

@ausguck

Russian Field спросили россиян, как бы они назвали собственную партию.

53% ответили «не знаю».

Это, пожалуй, самое точное политическое название из возможных сегодня.

Партия «Не знаю!» — без программы, без горизонта планирования, без нарратива о будущем.

Электоральная база партии — большинство страны.

@ausguck

«Когда это всё закончится?»

Интересные результаты опроса: «Как вы считаете, когда это всё закончится?».

Что именно «это» не расшифровывалось.
Ответили 937 человек из тысячи. 93,7%.

Важный момент: вопрос без расшифровки поняли почти все. Это само по себе социологический результат. Возможно даже, главный во всём исследовании.

Структура ответов хорошо описана у авторов исследования. Скажу про то, что в данных не сказано явно.

Из тех, кто назвал конкретные сроки, почти половина ждёт конца «этого» в течение года. Каждый третий на горизонте 3–10 лет. Медианное значение всех конкретных ответов — 23,5 месяца. Если считать от даты опроса, это примерно май-июнь 2028 года.

Но тут важно не ошибиться в интерпретации. Это не коллективный прогноз и не политический консенсус. Это психологический маяк: горизонт, на который люди ещё способны опереться, чтобы продолжать жить в нынешних реалиях.

Пока этот горизонт существует, система получает пассивное согласие. Не поддержку, а именно согласие. Люди ждут, не действуют, адаптируются. Но ожидание — это не лояльность. Это надежда на то, что ситуация разрешится сама собой. Без их участия.

Когда горизонт исчезнет или сдвинется за пределы терпимого — характер этой адаптации изменится. Как именно, отдельный вопрос. Но изменится.

Москва не Россия. Но Москва, опережающий индикатор

Выборка столичная, смещённая в сторону более образованных и информированных. В регионах, горизонт ожидания, вероятно, длиннее или его нет вовсе, и люди просто живут «без версии о будущем».

Но исторически настроения Москвы предшествуют общероссийским трендам. И если в столице уже фиксируется такая плотность усталости и такой дефицит горизонта — это сигнал, который системе стоило бы расшифровать.

Главное, что фиксирует этот опрос

Система не получает от общества ни поддержки, ни протеста. Она получает отложенное терпение. Это, безусловно, ресурс. Безусловно, выгодный системе. Но ресурс конечный и невозобновляемый.

Система, которая не предлагает нарратива о будущем, вынуждает граждан конструировать его самостоятельно. Кто-то строит горизонт на 2 года. Кто-то говорит «никогда». Кто-то передаёт вопрос Богу. Но в этих ответах нет самой системы.

Когда самостоятельно построенные конструкции рассыпаются, вместе с ними рассыпается и пассивное согласие.

Цифра 23,5 месяца завтра может стать любой другой. Но сам факт того, что 937 из 1000 москвичей мгновенно поняли вопрос и захотели на него ответить — останется.

@ausguck

Парадокс наследника. Почему иногда лучше получить сломанную систему, чем работающую

Продолжим рассматривать трансфер власти через футбол. Один из вероятных кандидатов в Ливерпуль Андони Ираола. В какой ситуации он примет команду? Провальный сезон, пятое место, уволенный предшественник, деморализованная команда. Звучит как несчастье. Но на самом деле — это лучшее, что могло с ним случиться.

Мандат определяется не амбицией, он определяется базой. Арне Слот пришёл в клуб-чемпион и выиграл титул в первом сезоне. Казалось, идеальный старт. Но именно это его и уничтожило. Наследник успеха не получает мандат на перестройку — он получает обязательство воспроизвести результат. Любое отклонение вниз становится его личным провалом, а не издержками объективного цикла.

Ираола стартует с пятого места. Выход в еврокубки — уже успех. Первый провальный месяц — «ожидаемо, команда перестраивается». У него есть то, чего не было у Слота: право на ошибку.

Ельцин и Путин: та же механика, но с противоположным знаком. 31 декабря 1999 года Борис Ельцин вышел в эфир и объявил об отставке. Россия, которую он передавал, была очевидно сломана: дефолт 1998 года, первая чеченская война, олигархический хаос, невыплаченные пенсии, недееспособный президент. Никто не ждал сохранения этой системы — она была очевидно негодной.

Именно это дало Путину абсолютный мандат. Централизация, зачистка олигархов, федеральные округа. Все действия выглядели необходимостью. Рост нефтяных доходов в начале 2000-х страна записала ему в личную заслугу — хотя это была инерция мировой конъюнктуры. Преемник негативной инерции получает больший кредит доверия за её разворот.

Слот получил позитивную инерцию и был обязан её сохранить. Путин получил негативную и любое улучшение стало его победой. Одна механика, противоположные знаки.

Почему открытый кризис защищает. Хрупкие системы опасны не тогда, когда они очевидно сломаны, а тогда, когда выглядят прочными.

Видимый кризис при передаче власти парадоксально защищает преемника: он легитимизирует слом, расширяет мандат и снижает планку ожиданий. Скрытый долг, замаскированный успехом, делает противоположное — сужает пространство для манёвра и переносит расплату в будущее.

Иногда самое выгодное наследство — это руины.

@ausguck

Посмотрим на риски трансфера власти с неожиданной стороны — через футбол

Юрген Клопп строил Ливерпуль девять лет. Выиграл всё, что можно выиграть, создал команду, которая на равных конкурировала с машиной Гвардиолы. В январе 2024 года объявил об уходе — «я устал, я ухожу» и передал клуб преемнику. Арне Слот принял работающую систему и в первом же сезоне выиграл чемпионат. Казалось, трансфер власти успешно состоялся.

30 мая 2026 года Слот был уволен.

Что случилось — и почему это не только про футбол. Слот не сломал Ливерпуль. Он принял систему, которая держалась на стареющем костяке, эмоциональной химии девяти предыдущих лет и нескольких незаменимых людях. Первый сезон был не проверкой новой системы — это была инерция старой. Хорошо настроенный механизм какое-то время может работать и без своего создателя. Новый лидер получает кредит доверия за чужой результат.

Потом пришли удары. 3 июля 2025 года в автокатастрофе погиб Диогу Жота — «душа раздевалки», эмоциональный центр команды. Клуб вошёл в сезон в трауре. Затем — трансферная перестройка на £446 млн: пришли звёздные новички, которые полностью так и не раскрылись. Ушло несколько важных игроков.

И весь этот каскад событий произошёл одновременно, в год перестройки, в команде в трауре — система треснула.

Талеб называл это хрупкостью: не слабостью, а чувствительностью к случайным ударам. Хрупкая система выглядит прочной в штатном режиме. Её уязвимость видна только в момент, когда уже поздно.

Слот был тренером, не менеджером. Трансферы, контракты, стратегия — зона владельцев и спортивного директора. Но уволили его. Потому что в момент кризиса система ищет видимую точку ответственности. Институциональные решения размыты и безличны. А голова тренера — конкретна.

Узнаваемая конструкция. Преемники сильных лидеров теряют власть не потому, что слабее, а потому что система держалась на личности, а не на институтах. А силу и суть личности невозможно передать вместе с должностью.

Власть, переданная на излёте чужого цикла, всегда содержит потенциал слома. Смена лидера этот потенциал не убирает — она только переносит момент, когда он проявится.

@ausguck

Последнее время много спорят про социологию: можно ли, и кому верить, подгоняют ли цифры и кто бенефициар этих процессов.

Но зачем искать скрытые смыслы, если ФОМ в «Событиях недели», в разделе «Специальная военная операция», считает 14 + 14 + 9 = 36?

@ausguck

Зарплаты и выборы Президента

Совсем забыл, что как-то мерил президентские электоральные циклы через изменения средней номинальной зарплаты. А тут как раз очередной цикл закончился.

В общем, если выровнять эти данные по дате президентских выборов и посмотреть, что происходит за три года вокруг каждого голосования, обнаруживается устойчивая закономерность.

В большинстве избирательных циклов: 2003–2005, 2017–2019 и 2023–2025 — зарплаты росли быстрее обычного примерно за два-три месяца до выборов, достигали локального максимума в сам месяц голосования, а затем в течение полугода возвращались к среднему темпу.

Наиболее выражен этот эффект в последнем цикле: в марте 2024 года номинальные зарплаты росли на 22% год к году — это пик за весь трёхлетний период наблюдения.

Объяснений у этой закономерности может быть несколько. Государство — крупнейший работодатель в России, со всеми вытекающими последствиями. Индексации, разовые выплаты, погашение задолженностей по зарплате — всё это можно планировать и концентрировать в нужный период.

Параллельно в предвыборные годы традиционно активизируются инфраструктурные расходы, что поднимает занятость и зарплаты в смежных секторах.

В принципе, ничего конечно экстраординарного тут нет: обычный паттерн лояльности в ответ на толику материальных благ.

Примечательно другое — то, насколько регулярно закономерность воспроизводится от цикла к циклу, и насколько предсказуемо она затухает после дня голосования.

@ausguck

Некоторый вывод из «Оценок власти» от ВЦИОМ

Для понимания масштаба: за всю историю наблюдений ВЦИОМ сопоставимое по скорости падение индекса внутренней политики фиксировалось дважды: в 2016–2017 годах — как откат от крымского пика на фоне падения доходов, и летом 2018-го — как реакция на пенсионную реформу. В обоих случаях была идентифицированная причина. Сейчас её нет.

Сегодня, согласно данным ВЦИОМ, фиксируется состояние, которое раньше не наблюдалось: широкое диффузное недовольство без единого триггера.

Когда проявляется недовольство такого рода — синхронное, устойчивое и нарастающее, возникает вопрос о его природе: остаётся ли оно набором локальных претензий к отдельным сферам или уже начинает обобщаться в оценку системы в целом.

Важный вопрос — что дальше? Здесь уместна одна историческая параллель. Падение 2018 года, сопоставимое по масштабу, оказалось необратимым в рамках обычной политической динамики.

Индексы не восстановились ни через год, ни через два. Они вернулись к высоким значениям только в феврале–марте 2022-го — после события, которое полностью перезапустило логику общественного восприятия.

Означает ли это, что стабилизация нынешнего падения потребует аналогичного переключателя — большой вопрос. Тем более что связь между «новым большим событием» и ростом индексов не механическая: в зависимости от природы события эффект может быть и обратным.

Особенно, учитывая тот факт, что настроение общества, которое фиксирует ВЦИОМ в апреле 2026 года, — не то же самое, которое было в январе 2022-го. Его реакция на новый большой шок [каким бы он не был] с высокой вероятностью будет иной.

@ausguck

Продолжаем мониторить «Оценку властей» от ВЦИОМ

В марте ВЦИОМ зафиксировал: все четыре индекса снижаются синхронно с ноября, внешняя политика больше не компенсирует внутреннюю, экономика впервые ушла в минус по балансу оценок. Апрель не опроверг ни одного из этих наблюдений. Напротив, он их углубил.

Падение ускорилось.

Индекс экономической политики в апреле — 11 пунктов (структура ответов: 43% «в целом не устраивает», 24% «в целом устраивает»). Для понимания серьёзности происходящего.

В 2018–2021 индекс опускался до таких отметок после нескольких лет предшествующего низкого базового уровня одобрения. То, что происходит сейчас — это резкое падение с высоких значений (декабрь 2025: индекс 34). Скорость снижения принципиально иная: то, на что тогда уходило 12–18 месяцев, сейчас произошло за 4 месяца.

Индекс внешней политики в апреле — 41 пункт. В марте было аналогичное значение.

Но внутри этой цифры движение продолжается: доля «в целом устраивает» снизилась, доля «не устраивает» выросла. Индекс удержался за счёт перераспределения внутри позитивного сегмента, а не за счёт восстановления одобрения.

Внутренняя политика: баланс сменил знак. Среди четырёх индексов именно внутренняя политика даёт наиболее резкую динамику. Декабрь 2025 — 51 пункт. Апрель 2026 — 25. Минус 26 пунктов за четыре месяца. Половина.

Но важнее не цифра индекса, а то, что внутри неё. В декабре соотношение оценок было 42% «устраивает» против 25% «не устраивает» — разрыв в 17 пунктов в пользу позитива. В апреле: 33% против 36%. Баланс сменил знак.
Впервые с начала СВО внутренняя политика получила отрицательное сальдо оценок.

Консолидационный эффект, который фиксировался в данных с весны 2022 года, в апреле 2026 года уже не прослеживается. Индекс вернулся к уровням конца 2021 и продолжает снижаться.

В этом анализе идёт постоянная апелляция к уровням 2019-21 годов.

Но разница достижения этих уровней принципиально иная. Тогда это было хроническое плато, сейчас это резкое пике.

Важно разделять эти два состояния: одно описывает застойное недовольство, другое — активную эрозию. Это абсолютно разные политические процессы.

@ausguck

Нотте формулирует не тот вопрос. Она говорит: у Путина есть мотив атаковать Европу. Но мотив — категория психологии. Точнее спросить иначе: какую функцию выполняет эскалация внутри системы с сужающимся коридором вариантов?

Диагноз она ставит верно. Россия не решила главную задачу СВО — не отсекла европейскую поддержку Украины. И логика давления на «европейское внутреннее пространство» описана правильно.

Но вот механика описана неверно. Кремль последовательно тестировал пороги и каждый раз останавливался ровно перед следующим. Крым взят без открытого боя. Донбасс защищался через прокси. СВО идёт без ядерного оружия при всей ядерной риторике. Это не логика загнанного зверя. Это логика актора, который движется от дешёвых инструментов к дорогим только тогда, когда дешёвые исчерпаны.

Между «заканчиваются варианты» и «остался только один» лежит большое пространство: асимметричный саботаж, политический цикл в Европе, ставка на время и усталость.

«Единственный вариант» — сильное утверждение. Оно требует доказательства, что все другие варианты закрыты. Нотте этого не доказывает, а утверждает.

И есть очень важное измерение, которого в тексте Нотте нет вообще. Она смотрит снаружи. Но внешняя эскалация — это не функция исключительно внешней политики. Это выбор момента внутри системы, которая сама под давлением. Рента сжимается. В элитах напряжение. В обществе микс усталости и декларативной лояльности. И уже не понять, чего больше.

Прямая атака на Европу потребует новой волны мобилизации ресурсов именно тогда, когда внутренние столбы системы и без того под нагрузкой. Момент для такого шага выбирается не по внешней логике окна возможностей, а по внутренней логике того, что система способна выдержать.

Сегодня этого окна изнутри системы не видно.

@ausguck

Пока держится

В начале СВО писал:

«Россия не сердится и не сосредотачивается. Россия
консервируется».

Работающая консервация держится на четырёх столбах: рента, элитная
сплочённость, силовой ресурс, нарратив. Пока все четыре держатся — система устойчива. Когда один слабеет и остальные начинают его подпирать, начинаются проблемы.

Брежневский СССР показал, как это выглядит на входе: восемнадцать лет стабильности, несменяемости и
предсказуемости приводят к утрате институциональной памяти — как вообще меняться.

Румынский случай интереснее — показывает, что происходит на выходе.
Чаушеску в восьмидесятых выбрал погашение внешнего долга любой ценой: карточная система, отключения электричества зимой, сжатие потребления до предела.

Материальная база, на которой держалась лояльность, резко уменьшилась. В декабре 1989-го Секуритате не перешла на сторону
оппозиции — она просто не смогла удержать координацию. Распад случился не потому, что кто-то принял решение предать, а потому что система, переставшая платить, перестала быть системой власти.

Четыре столба в 2026 году.

Рента. Нефтегазовые доходы в 2026 году структурно ниже прошлогодних и эта картина кардинально не меняется даже при временном росте нефтяных цен.
Ценовые всплески гасятся комбинацией санкций против теневого флота, высокого дисконта Urals и физических разрушений экспортной инфраструктуры. Подушка в виде ФНБ формально есть. Но при расходах, которые продолжают расти, структурный разрыв между тем, что бюджет тратит, и тем, что зарабатывает, не исчезает.

Элитная сплочённость. Базовый инструмент лояльности — негласная
гарантия иммунитета для своих. В последнее время это правило нарушается системно: уголовные дела против высокопоставленных
чиновников, деприватизация как инструмент перераспределения.

Реальных гарантий нет ни у кого. Лояльность в такой системе власти не присяга, а цена. Когда цена растёт, а платёжеспособность падает, условия сторон могут поменяться.

Силовой ресурс. На оборону и силовые структуры уходит более 30% федерального бюджета. Пока аппарат лоялен, но каждый рубль, направленный туда, не идёт на ренту элитам и не покрывает бюджетный дефицит.

Важнее другое: силовой ресурс перестаёт быть инструментом — он становится политическим актором. Весной 2026-го это стало заметно: решения о блокировках принимались не регуляторами, а силовым блоком. Последствия ощутили все — от рядовых пользователей до региональных губернаторов, которые не могли выполнять прямые управленческие функции. Это не сбой, а момент, когда логика безопасности системы входит в противоречие с логикой управления страной.

Нарратив. По данным Левада-Центра (в списке иностранных агентов Минюста РФ) за март 2026-го: 72% поддерживают действия армии, 64% — за переход к переговорам, 24% — за продолжение военных действий.

Поддерживать своих и хотеть, чтобы всё закончилось — не противоречие.

Это раздвоенный нарратив: декларативная лояльность сочетается с усталостью и
запросом на спокойствие. Официальный дискурс и частное ощущение поступательно расходятся. Сдерживать это стоит и денег, и усилий.

Базовый сценарий — прогрессивное ухудшение по всем четырём направлениям. Не обвал, а накопление усталости. Системы редко падают от одного удара, требуется каскад — момент, когда сразу несколько групп внутри системы одновременно решают, что им выгоднее выйти, чем
остаться.

Но это разговор о точках координации, а не о плановых датах. Консервный нож не появляется по расписанию.

@ausguck

Логика новой гласности

Нет ли у вас ощущения, что в России формируется масштабный критический публичный дискурс? Аналитические каналы с миллионными аудиториями; экономисты, открыто обсуждающие структурные тупики; короткие видео с критикой государственных решений — всё это воспроизводится горизонтально, поперёк платформ.

Логично, что напрашивается аналогия с горбачёвской гласностью. Частично это верно: дискурс, который был приватным, становится публичным. Но механика сегодняшнего процесса принципиально другая.

Гласность шла сверху и была управляемой. Всегда можно было закрыть «Огонёк», отстранить редактора, скорректировать ТВ-эфир.

Сегодня критика существует одновременно на всех платформах. Десятки миллионов пользователей пользуются ими несмотря на блокировки. Никто этого централизованно не разрешал.

Возникает этот дискурс из пересечения запроса аудитории и авторского ощущения допустимого.

Но если не гласность сверху — тогда что? Здесь работает несколько механизмов одновременно. Часть контента — управляемая: критика бьёт по чиновникам и решениям, но никогда по суверену, авторы — люди с понятными биографиями, и система явно знает, что можно терпеть, а что немедленно пресекать. Другая часть — естественный ответ на запрос: аудитория ищет объяснений. Ценовым шокам, отсутствию побед, провалам управления, и авторы это чувствуют. Есть и третье — пресловутая «война башен». Верифицировать это невозможно в принципе: система устроена так, что внутренние решения почти не оставляют следов. Но устойчивые слухи о разногласиях внутри системы, сами по себе аналитический сигнал, и сбрасывать их со счётов не стоит.

Коридор возможностей для критики есть, но он параллелен коридору влияния. Можно говорить. Нельзя решать.

Все три механизма переплетены так, что точечное подавление одного задевает остальные, включая и те, которые система сама использует. Это объясняет, почему ограничение Telegram в феврале 2026 года не сопровождалось консолидированной позицией провластного лагеря. Ни заметного одобрения, ни заметного возражения. В системе, где консенсус обычно создают заранее, это молчание само по себе знаковое.

Но вот что важнее всего этого. Исторически объём критики сам по себе не меняет систему. Меняет её наличие института, который переводит критику в оценку элиты, верховной власти.

В СССР точкой невозврата стали не самиздат и не журнальные публикации. Ею стали выборы марта 1989 года — когда проиграли 30 первых секретарей региональных парторганизаций. Горбачёв создал этот механизм, чтобы ослабить консерваторов внутри партии, и не понял, что создаёт инструмент, позволяющий гражданам публично оценивать элиту.

В России 2026 года такого института нет. Поэтому критика, даже масштабная, даже горизонтальная, даже на всех платформах сразу — не доходит до тех, кто принимает решения. Не потому что власть сильна в каком-то абстрактном смысле. Просто нет механизма, который превращал бы публичное мнение в обязывающую оценку.

Это и объясняет главный парадокс: критики много, но ничего не происходит. Дело не в том, что она слаба или подавлена. У неё просто нет адресата с правом решения.

Нынешняя гласность отличается от горбачёвской не масштабом и не смелостью авторов. Она отличается отсутствием этой точки. Дискурс горизонтален и даже устойчив. Он воспроизводится сам по себе. Но это как разговор сам с собой. Без собеседника с правом пусть даже не решения, а хотя бы влияния на решения.

МС Горбачёв создал такого собеседника, не понимая, что делает. Сегодняшняя система власти понимает это очень хорошо.

@ausguck

Важная оговорка перед тем, как двигаться дальше.

В 90-х годах про СССР писали примерно то же, что вы сейчас читаете про Россию: система воспроизводит себя, деградация идёт постепенно, резких переломов не предвидится. Ещё в июле 1991-го эти тезисы выглядели убедительно. В августе — уже нет.

Системы не разрушаются постепенно. Они держатся — а потом просто падают. Именно поэтому важно понять, как выглядит система в режиме «всё под контролем» — до того, как контроль исчезнет.

Обычно разговоры о будущем сводятся к двум крайностям: либо завтра всё рухнет, либо режим вечен. И то, и другое — эмоциональные иллюзии. Если убрать эмоции то можно увидеть сценарий управляемой стагнации.

Принято считать, что деградация гражданской экономики, технологическое отставание и изоляция — это провал. Ошибка: система делает ровно то, для чего создана: воспроизводит саму себя при минимальных политических рисках. Деградация — это просто операционная издержка.

Счёт первый: социальный раскол

Общество расколото, но не по линии идеологии или пропаганды. Оно всё сильнее раскалывается по линии прагматичного экономического интереса.

В России сформировался новый класс — «военное домохозяйство». Для миллионов людей текущее положение вещей стало источником беспрецедентного дохода и быстрого социального лифта. Для них возвращение к «норме» — это угроза семейному бюджету. Они рационально и материально заинтересованы в консервации статус-кво.

А платит за это гражданский сектор экономики. Инвестиции в него задушены двузначной ставкой Центробанка — которая высокая именно потому, что военные расходы разгоняют инфляцию. Система сама создаёт условия, при которых гражданская экономика не может развиваться. Платят семьи, не встроенные в государственные и военные выплаты — они принимают на себя всю тяжесть структурной инфляции без компенсации. Платит демография: рождаемость бьёт исторические антирекорды за 200 лет, а миграция больше не покрывает естественную убыль — Россия из центра притяжения превратилась в источник эмиграции квалифицированных кадров.

Счёт второй: внешний управляющий

Официальный нарратив: страна развернулась на Восток и обрела союзника. Структурная реальность: Россия получила не союзника, а управляющего активом. Доля Китая в российской торговле — более 33%. Доля России в торговле Китая — 3,3–4%. Асимметрия десятикратная. В 2025 году товарооборот впервые за пять лет сократился на 6,9%. Пекин может регулировать интенсивность отношений. Москва — нет.

Китаю не нужен коллапс российской системы — это создаст хаос. Но ему не нужно и её усиление. Идеальное состояние России для Китая — именно управляемая стагнация: ресурсы текут, цены диктует покупатель, политическая зависимость нарастает. Россия для Пекина — временный ресурсный донор, не стратегический партнёр навсегда.

Счёт третий: пустые институты

В прошлом тексте упоминался транзит через кризис. Мы по привычке ждём классическую операцию «Преемник». А транзит уже идёт — только в другой форме: через диффузию власти и размывание ответственности. Парламент, суды, региональные правительства продолжают работать, но как декорация. Реальные решения принимаются в неформальных договорённостях между группами, у которых нет ни мандата, ни публичной ответственности.

Принципиальная деталь: институты лишаются субъектности не сами по себе — это целенаправленный процесс. Самостоятельный институт — это потенциальный центр альтернативной легитимности.

Система готовится к тому, чтобы отсутствие арбитра не создало мгновенного вакуума. Но в этом кроется главная институциональная цена: чем успешнее власть размазывает ответственность сегодня — тем менее возможна цивилизованная передача власти завтра.

Управляемая стагнация — это не переходное состояние к чему-то другому. Это и есть целевая функция системы на обозримом горизонте. Счёт за её поддержание идёт по трём статьям: демография, гражданская экономика, институциональная дееспособность. Все три — долгосрочные. Последствия не мгновенные, а растянутые во времени.

Именно поэтому система чувствует себя устойчивой — счёт за эту устойчивость где-то в будущем.

Продолжение — не прогноз, а карта развилок. Реальное будущее зависит от конкретных триггеров, большинство из которых пока не реализованы.

Сценарий I — Заморозка
Триггеры: фронтовая стабилизация, де-факто перемирие, снижение интенсивности боевых действий.

Система переходит в режим управляемого истощения: военные расходы снижаются, бюджетный дефицит замедляется, ТВ-риторика объявляет победу. Репрессивный контроль усиливается как замена управленческой эффективности. Ни одно структурное противоречие не решается — они консервируются.

При прочих равных — наиболее инерционный сценарий.

Сценарий II — Перегрев
Триггеры: полная остановка балтийского и черноморского экспорта нефти из-за физических разрушений на фоне продолжения жёсткой блокады теневого флота. Или любой другой «чёрный лебедь».

Бюджетный дефицит выходит за пределы управляемости, инфляция ускоряется, социальное напряжение обретает конкретные формы: рост дезертирства, региональные протесты, элитная нестабильность. Это не революция, а резкий рост социальной дисфункции, при которой власть будет вынуждена реагировать, а не управлять.

Инструментарий реакции стандартный: точечные выплаты для гашения очагов напряжения, поиск внутреннего врага, символические отставки. В общем, традиционное управление симптомами.

Сценарий III — Транзит через кризис
Триггеры: оставлю при себе.

Система без ручного управления обнаруживает отсутствие работающих институтов. Это будет не демократизация, а хаотическая борьба за перераспределение ресурсов — по механике процессов ближе к 1991 году, чем к 1917-му. Наименее вероятен в горизонте 2026 года — но структурные условия для него уже присутствуют: институты заточены под ручное управление, а не под самостоятельную работу.

Можно ли избежать кризиса?

Полностью — нет. Можно его только максимально отодвинуть. Заливать деньгами участников СВО и их семьи. Арбитражировать справедливый, но постоянно уменьшающийся доступ к кормовой базе. Крутиться с теневым флотом и хоть как-то торговать нефтью.

Система держится. Вопрос не в том, упадёт ли она, а в том, сколько стоит её удержание и кто заплатит эту цену.

@ausguck

Недавно попался идеальный вопрос: не думаете ли вы, что всё специально делается, чтобы быстрее привести существующий режим к катастрофе? И все угрожающие процессы уже приняли необратимый характер?

Вопрос понятный, но он исходит из неверной предпосылки.

Ничего специально не делается. Просто система делает то, что максимизирует выживание её участников здесь и сейчас — даже если это сжигает будущее страны.

Ведёт ли всё это к катастрофе и есть ли необратимый характер? Это уже сложнее. Погнали разбираться.

Российская система власти устроена не совсем так, как она себя описывает. Официально — это вертикаль с единым центром принятия решений, где президент определяет стратегию, а ведомства её исполняют. На практике система работает иначе: не через команду сверху вниз, а через постоянный торг между группами, располагающими административными ресурсами. Кто контролирует бюджеты, назначения, силовые структуры и доступ к принятию решений — тот и является реальной властью, независимо от формального положения в иерархии.

То есть система не столько управляет, сколько реагирует — не рационально, а рефлекторно. Именно поэтому инвестиции не дают ожидаемой отдачи: деньги льются в среду, лишённую стимулов к эффективности. Стимулы — в другом: в лояльности, во встраивании в нужные сети, в удержании своего места в системе торга.

Внешне Россия выглядит как сильное государство с единым лидером. Внутри — как сложная система договорённостей, где каждое ведомство, каждая региональная группа и каждый силовой блок ведут собственную игру.

Индексы ВЦИОМ и бюджетная статистика фиксируют одно и то же: экономическое давление нарастает по всем направлениям одновременно. Дефицит за первый квартал 2026-го уже превысил годовой план. Нефтегазовые доходы упали почти вдвое год к году. Деньги вкладываются — производительность труда не растёт.
Это важно не само по себе. Это важно потому, что именно сжатие ресурсной базы превращает аппаратный торг из рутины в борьбу за выживание.

Когда нефтяникам перекрывают кислород санкциями, а порты горят, они идут за компенсациями к государству. Но бюджетный пирог уже съеден ВПК. Именно поэтому торг между группами влияния становится всё более агрессивным.

Разные башни власти — силовые структуры, политический блок администрации, ведомственные группы, всё активнее действуют по собственным интересам, не дожидаясь арбитражного решения сверху.

Любая модернизация требует делегирования полномочий. Для режима, построенного на ручном контроле, это невозможно. Цель системы — удержание, а не развитие.

Тут в принципе можно измерить если не силу, то вовлеченность арбитра в решение проблем. Пока арбитр силён — система управляема. Когда арбитр отстраняется, фрагменты начинают всё сильнее играть каждый за себя. Переход от фрагментации к реальному расколу — это не мгновенное событие, а процесс.

Вопрос в том, на каком этапе этого процесса находится Россия сегодня.
Это и есть ответ на вопрос о необратимости: никто не знает.

@ausguck