Логика новой гласности

Нет ли у вас ощущения, что в России формируется масштабный критический публичный дискурс? Аналитические каналы с миллионными аудиториями; экономисты, открыто обсуждающие структурные тупики; короткие видео с критикой государственных решений — всё это воспроизводится горизонтально, поперёк платформ.

Логично, что напрашивается аналогия с горбачёвской гласностью. Частично это верно: дискурс, который был приватным, становится публичным. Но механика сегодняшнего процесса принципиально другая.

Гласность шла сверху и была управляемой. Всегда можно было закрыть «Огонёк», отстранить редактора, скорректировать ТВ-эфир.

Сегодня критика существует одновременно на всех платформах. Десятки миллионов пользователей пользуются ими несмотря на блокировки. Никто этого централизованно не разрешал.

Возникает этот дискурс из пересечения запроса аудитории и авторского ощущения допустимого.

Но если не гласность сверху — тогда что? Здесь работает несколько механизмов одновременно. Часть контента — управляемая: критика бьёт по чиновникам и решениям, но никогда по суверену, авторы — люди с понятными биографиями, и система явно знает, что можно терпеть, а что немедленно пресекать. Другая часть — естественный ответ на запрос: аудитория ищет объяснений. Ценовым шокам, отсутствию побед, провалам управления, и авторы это чувствуют. Есть и третье — пресловутая «война башен». Верифицировать это невозможно в принципе: система устроена так, что внутренние решения почти не оставляют следов. Но устойчивые слухи о разногласиях внутри системы, сами по себе аналитический сигнал, и сбрасывать их со счётов не стоит.

Коридор возможностей для критики есть, но он параллелен коридору влияния. Можно говорить. Нельзя решать.

Все три механизма переплетены так, что точечное подавление одного задевает остальные, включая и те, которые система сама использует. Это объясняет, почему ограничение Telegram в феврале 2026 года не сопровождалось консолидированной позицией провластного лагеря. Ни заметного одобрения, ни заметного возражения. В системе, где консенсус обычно создают заранее, это молчание само по себе знаковое.

Но вот что важнее всего этого. Исторически объём критики сам по себе не меняет систему. Меняет её наличие института, который переводит критику в оценку элиты, верховной власти.

В СССР точкой невозврата стали не самиздат и не журнальные публикации. Ею стали выборы марта 1989 года — когда проиграли 30 первых секретарей региональных парторганизаций. Горбачёв создал этот механизм, чтобы ослабить консерваторов внутри партии, и не понял, что создаёт инструмент, позволяющий гражданам публично оценивать элиту.

В России 2026 года такого института нет. Поэтому критика, даже масштабная, даже горизонтальная, даже на всех платформах сразу — не доходит до тех, кто принимает решения. Не потому что власть сильна в каком-то абстрактном смысле. Просто нет механизма, который превращал бы публичное мнение в обязывающую оценку.

Это и объясняет главный парадокс: критики много, но ничего не происходит. Дело не в том, что она слаба или подавлена. У неё просто нет адресата с правом решения.

Нынешняя гласность отличается от горбачёвской не масштабом и не смелостью авторов. Она отличается отсутствием этой точки. Дискурс горизонтален и даже устойчив. Он воспроизводится сам по себе. Но это как разговор сам с собой. Без собеседника с правом пусть даже не решения, а хотя бы влияния на решения.

МС Горбачёв создал такого собеседника, не понимая, что делает. Сегодняшняя система власти понимает это очень хорошо.

@ausguck