всегда хочется справедливости, когда точно знаешь, что ты прав, а они все нет. но в случае с ним мне не нужна фемида, судебные процессы, длящиеся месяцами и годами. я знаю, что правда за мной, когда они все называют его молчаливым и скрытным, а на самом деле… на самом деле, мне известно про шрам у него на голове, который он заработал в детстве, когда в очередной раз они с сестрой были неугомонными; и мне известно про то, что с сестрой он особо часто не разговаривает, но это не значит, что они не близки; еще я знаю о том, как на самом деле он любит веселье – смеяться до болей в животе, шутить о чем-то, что известно только вам двоим; я знаю, как он любит разговаривать, рассказывать о том, что в школе был довольно-таки прилежным учеником, а еще много-много читал – классики, мировой классики! – а еще играл в спектаклях; и мне известно, какие у него искорки появляются в глазах, когда он начинает говорить о чем-то, что ему искренне интересно, что он всей душой любит, чем всем сердцем дорожит. поэтому, конечно, я оспариваю всех тех, кто говорит о его “скрытности”, о том, что до него не достучаться и не добраться. дверь никогда не откроется сама по себе – тебе нужно надавить на ручку и хотя бы попытаться ее распахнуть. и если тебя там ждут, тогда входи. я знаю, что меня и многих рядом со мной он ждал – он впускал людей, даря им крепкие объятия, даря обещания, которые всегда исполнял и продолжает исполнять. я знаю, что он выйдет со мной в три ночи в комбини за газировкой или в проливной дождь куда-нибудь к краю света или рядом; я знаю, что он поддержит меня, несмотря ни на что. я знаю, что он будет на моей стороне. и о каких тогда справедливостях и судах я могу говорить, когда главная защита здесь не мы, присяжные, и наша правда, но его сердце, которое он по-данковски готов вырвать из груди, лишь бы мы все знали, что он готов? что он живой? но мы упакуем сердце обратно под ребра, услышим, что оно все еще бьется, все еще горячее, все еще готовое и дальше пульсировать и греть. будем долго благодарить его – за то, что он был добр к нам тогда, когда мы были обозлены на самих себя; что он дарил тепло тогда, когда зубы стучали друг о друга; что обнимал, когда казалось, что в мире больше нет любви. и у него такая искренняя и добрая улыбка, и в нем так много чего-то давно забытого из детства, когда все казалось честным, досягаемым и невероятно близким, родным, как дом у моря – и так хорошо. он в глупом детском праздничном колпаке, все в полутьме, потому что сейчас надо будет задержать дыхание, загадать желание, задуть свечи, хлопать в ладоши, резать торт, потом крепко обниматься со всеми, впитывая тепло чужих тел. так много дел, но он все успеет, как бы долго иногда ни копошился и не медлил. жизнь будет добра к нему, потому что он добр к ней сильнее. и на полароидной карточке еле-еле вместятся десятки и сотни тысяч лиц, посередине есан, который точно знает, что все вокруг – это добро.