Adolescence, вопреки ожиданиям, оказался не частной семейной драмой, а, возможно, самым политизированным сериалом за последнее время. Думаю, не будь он настолько качественно и изобретательно сделан, его бы завалили обвинениями в «повесточке» (но, как я не раз писал, эти обвинения массово прилетают исключительно провалившимся проектам).

Политика здесь везде. Реже – прямым текстом, чаще – пунктиром и прозрачными намёками. Каждое показанное явление имеет свою политическую подоплёку.

Школьный бардак с уставшим и не вывозящим бесконтрольную ораву детей персоналом отсылает к недостатку финансирования британских школ.

Десоциализация неконформных детей – к недостатку финансирования социальных служб.

Распространение инцельской риторики с её производными, от ревендж-порно до убийств, – к невозможности для молодых мужчин поддерживать традиционные роли в условиях одновременно более гендерно равноправного общества и сильнейшей экономической нестабильности, прямого следствия общемировой неолиберальной политики.

Многочасовая работа, из-за которой родители оказываются не в силах полностью вовлекаться в семейные дела, а дети остаются один на один с интернетом, – к феномену зарплатного рабства, лишающего человека личной жизни.

Вспышки агрессии отца и его рассказ о своём стыде за сына на футбольном матче – к токсичной маскулинности, незаметно проникающей даже в приличных во многих отношениях мужчин.

При этом я долго не мог, что называется, прочувствовать сериал. Расхваленная съёмка одним кадром меня скорее бесила, особенно в первых двух сериях, где она то и дело превращается в натужную передачу эстафетной палочки (взгляда камеры), чтобы зрители могли проследить за разными сюжетными линиями (именно для этого и изобрели монтаж, ребята). В диалогах не было глубины и откровений.

Всё изменилось только в четвёртой серии, которая, во-первых, распутала тематический клубок первых трёх и связала их в цельную картину, а во-вторых, подарила действительно эмоциональный момент встречи отца с поклонником его сына-убийцы, напомнивший мне похожую сцену столкновения главного героя с фанатом-неонацистом из социального боевика «С меня хватит».

В этом доброжелательном парне, в реальной жизни тихо продающем краски, но в сети готовым оправдывать насильников и убийц и до последнего обвинять жертву, легко можно увидеть защитников Штефанова, Оксимирона, Деппа. Людей, виктимблеймящих покалеченную в Дубае Марию Ковальчук. Людей, которых больше интересуют недочёты в расследовании Красильниковой, чем системная проблема мизогинного насилия. Людей, которых хватает и среди 30-летних криптовалютчиков из аудитории Светова, и среди 40-летних русских патриотов из аудитории Антоновского, и среди 60-летних либералов из аудитории Плющева.

Как вообще дерадикализировать тех, кто и представить не может, что его взгляды хоть сколько-нибудь радикальные? Кто, напротив, убеждён, что выступает за здравый смысл и общечеловеческую «нормальность», хотя в половине случаев поддерживает дискриминацию, неоправданное насилие, а иногда и геноцид?

Сериал не даёт ответа, но намекает. Одной короткой фразой из четвёртой серии. «Мне в телефоне попался парень, говорящий, как нужно обращаться с женщинами, как быть мужиком, всю эту хрень, а я просто искал что-то для спортзала», – говорит отец мальчика. И в ней, как в капле воды, виден океан.

Ультраправая пропаганда и алгоритмы соцсетей, вовлекающие в этот nazi pipeline всё больше людей, – не что-то естественное и неизбежное, а сознательно поддерживаемая корпорациями стратегия, с которой можно бороться только политическими методами. Коллективным действием. Меняя законы и границы, за которые эти корпорации имеют право выходить (заодно встаёт и непраздный вопрос о праве на существование самих корпораций).

Создатели сериала, по их же признанию, не собирались давать готовых решений. Но свой текст они построили так, что другого вывода, кроме как вывести эту проблему за пределы ответственности отдельных семей и увидеть её как требующую внимания целых государств и обществ, и, возможно, пересмотра всей системы целиком, из него вынести невозможно