АнтиФар

Для тех, кто чудом прочитал всю предыдущую простыню, ещё бонус – я наснимал отрывков (простите за качество), где мой квирометр просто зашкаливал

К слову, даже визуально миньоны интереснее и индивидуальнее своих соперников – «анжуйцев». У каждого свой яркий запоминающийся стиль, каждого спустя пару серий ты уже твёрдо знаешь по имени. Тогда как «анжуйцам», за исключением, понятно, Бюсси, мало того, что почти не уделяется времени, так ещё и ходят они в неразличимой, хотя и брутальной, черноте. Кто там Ливаро, а кто Рибейрак, я так до конца и не понял. Утончённая, яркая, придворная маскулинность прямо противопоставляется традиционной, визуально скупой и воинственной (и скорее не в пользу последней).

А что же женщины, спросите вы? Показана ли в сериале женская квирность? Или, может, здесь просто есть хотя бы приличные женские персонажи, сериал, в конце концов, называется «Графиня чего-то там»? Простите, говорят нам авторы, но в нашем тотальном гей-клубе женщины только на правах друзей заведения

Необязательное продолжение 🔽

С королём Генрихом (Дворжецкий) и его миньонами всё ещё репрезентативнее, поэтому их я оставил напоследок. Тут ни создателям сериала, ни даже Дюма не надо было что-либо додумывать – сам исторический контекст располагал. К своим фаворитам (Келюсу, Можирону, Шомбергу и д’Эпернону) король испытывает глубочайшую привязанность на грани страсти. Сериал буквально начинается с сюжета, где Генрих болезненно ревнует своего «пятого миньона» Сен-Люка к его новой жене и пытается разлучить новобрачных, считая эту женитьбу предательством.

Эмоциональность Генриха почти всегда гипертрофирована, хотя она принимает разные формы. Если в отношениях с Шико он играет роль капризного, но в целом слушающегося ребёнка, то с миньонами он одновременно и мечущаяся любовница с собственническими наклонностями, и любящий отец, благословляющий на свершения. Здесь слёзы, истерики, опьянение нежностью и прочие эмоциональные качели занимают всё время повествования. При этом к собственной (чрезвычайно конвенционально красивой) жене Генрих относится как к табуретке, которую кто-то по недоразумению поставил мешаться у него под ногами.

Конечно, кто-то скажет, что это всё не подразумевает, что у сериального или исторического Генриха были сексуальные связи с миньонами, но это, на мой взгляд, не имеет значения. Гоморомантические отношения такого уровня, даже если они вообще никак не связаны с телесным, всё равно ярчайший пример квирности, т.е. выхода за рамки повседневной гетеронормативности.

Ну и, наконец, сами миньоны. Поначалу может показаться, что они занимают место типичных диснеевских квир-антагонистов наряду с герцогом Анжуйским. Напомаженные, разодетые мажоры-хипстеры, вдобавок к тому ещё и мелкие гадёныши, вчетвером нападающие на одного Бюсси из-за угла, что в традициях любого времени считалось бы сомнительным поступком.

Но это поначалу. Разве что д’Эпернон, как самый феминный из четвёрки, несёт этот гомофобный крест до конца. А вот трое остальных, и в особенности Келюс, проходят арку искупления почище, чем у Зуко из «Аватара». Я редко плачу на фильмах, но выход миньонов на дуэль и их бессмысленную гибель в концовке подают с таким надрывом, через глаза влюблённого Генриха, что даже я зарыдал на сцене, где король мечется по дворцу в отчаянии на фоне крупных планов медленно отворачивающихся от зрителя Келюса, Можирона и Шомберга (а какой-нибудь Юкио Мисима непременно бы ещё и подрочил на образы окровавленных юных мужских тел на дуэли).

А до этого был не менее трогательный эпизод прощания Генриха со своими спящими любимцами, на котором даже вечно паясничающий Шико совершенно серьёзно заявляет:

«Странно, я никогда ничего подобного не испытывал. Ты прекрасен сейчас, мой король».

Напомню, что формально главным героем сериала является куда менее квирный граф де Бюсси (Домогаров), и нельзя сказать, что авторы не уделили ему внимания. В финальных сериях его битва с двадцатью (!) слугами Монсоро всеми видами оружия, от стульев до топоров, – потрясающе поставленный экшн-эпизод, куда там Джону Уику. Но всё же эмоциональной кульминацией сериала, апофеозом всех чувств, которые испытал зритель за долгие 26 серий, становится именно смерть миньонов. На ней создатели играют душераздирающий финальный аккорд. На ней хрупкий, чувствительный и в то же время яростный Дворжецкий целиком и полностью крадёт этот сериал и у Домогарова, и даже у Горбунова. Крадёт настолько бессовестно, что после трагической смерти актёра продюсеры были вынуждены отменить экранизацию продолжения этой истории – романа «Сорок пять», поскольку заменить такого Генриха невозможно.

Продолжение 🔽

Суровая мужская дружба во Франции 16 века и российских 90-х

В продолжение темы квир-мотивов в произведениях. Внезапно для себя буквально проглотил за неделю 26 серий старого российского сериала «Графиня де Монсоро» с непредставимо топовым для нынешних времён актёрским составом: ещё действующие великие советские актёры вроде Яковлева, Дурова, Клюева, Васильевой в сочетании с только набирающими популярность будущими звёздами Домогаровым, Марьяновым, Певцовым, Игорем Ливановым, Нонной Гришаевой, но самое главное – с просто феноменальными характерными актёрами на вторых ролях, которые по-настоящему и сделали этот сериал – Владимиром Долинским, Евгением Дворжецким, Кириллом Козаковым и Алексеем Горбуновым.

Конечно, и такой состав – не гарантия от провала. Скажем, вышедшая за год до этого «Королева Марго», собравшая ещё более звёздную команду, получилась гораздо менее цельной и увлекательной. Но в «Графине» удачно сошлось всё: от сценарных решений (по большей части буквально следующих роману Дюма, но с добавлением нескольких выдающихся диалогов между Шико и Генрихом III) до антуражей Праги, изображающей средневековый Париж, от костюмов и цветокора до гениальной в умении передавать весь спектр эмоций музыки Олега Кивы.

Но больше всего меня впечатлило другое: российский сериал из 90-х по классическому приключенческому произведению о героях плаща и шпаги оказался более квирным, чем радуга над гей-парадом в Сан-Франциско в месяц гордости. Причём далеко не только в том смысле, в каком все адвенчеры о гомосоциальных связях бравых вояк вроде «Трёх мушкетёров» и «Гардемаринов» потенциально квирны.

Нет, тут речь об уровне квирности Феди Басманова в байопиках об Иване Грозном – может, не проговорённой совсем уж прямо, но более чем очевидной. Причём фактически каждый из главных мужских персонажей, за исключением разве что Бюсси, Монсоро и Сен-Люка, представляет свою, уникальную версию квирной маскулинности.

Герцог Анжуйский (Козаков), по сути единственный (ну ладно, может, наряду с д’Эперноном) настоящий антагонист истории, это классический диснеевский квир-злодей. Это Шрам. Это Джафар. Это губернатор Рэтклифф. Это сочетание одновременно изнеженной утончённости и плохо скрываемой трусости, упоительной самовлюблённости и мелкотравчатого коварства. Это то, как видели геев Хичкок или Джон Хьюстон в «Мальтийском соколе»: манерность, девиантность, игра с запретами. Это квир-образ эпохи кодекса Хейса.

Шико (Горбунов) – совсем другой случай. Можно сказать, что он просто трикстер вроде Мефистофеля или Локи (тоже, кстати, той ещё квир-иконы), но режиссёр и актёр делают персонажа несколько более необычным. Его отношения с Генрихом настолько близки, что напоминают отношения старой супружеской пары: Шико постоянно дразнит короля, и тот поначалу вспыхивает, но через секунду снова нежно ластится к своему шуту, понимая, что никого ближе у него нет. Ужимки Шико, когда он выходит на пик своего артистизма, превращаются в передразнивание карикатурно «гейской» манеры общения (как в пошлых анекдотах, где говорят «пра-ативный»), а временами его эксцентричность и стремление до последнего избегать прямого конфликта (при том, что Шико – блестящий фехтовальщик) напоминают Джека Воробья, персонажа, который появится только шесть лет спустя после сериала и тоже внесёт свой вклад в кинематографическую квир-эстетику. Ну и, конечно, нельзя не отметить, что Шико по ходу сюжета вообще не стремится проводить время с женщинами, предпочитая им общество Генриха и Горанфло, а уж то, как именно он отомстил герцогу Майеннскому, говорит само за себя.

Продолжение 🔽

Тем временем в соцсетях происходит какое-то безумие в классическую эпоху по поводу рекламы букмекерского приложения с (по большей части) голой Сидни Суини в разной спортивной экипировке.

Многие, в том числе некоторые профессиональные спортсменки, осудили ролик за объективацию женщины в маркетинге преимущественно мужского продукта и в целом сомнительное изображение женщины в спорте. И даже предложили альтернативу в виде нарезки выступлений реальных спортсменок – мол, вот как женщины в спорте выглядят на самом деле.

Другие, напротив, кинулись яростно защищать Суини, оперируя формально феминистскими аргументами о свободе распоряжаться своим телом (зачастую применяемыми по недопониманию или совсем in bad faith). Один из этих аргументов – про обложки журнала ESPN, где спортсменки тоже показаны без одежды, – привела и сама Суини, но затем удалила пост.

Попробую разобрать пирамиду мыслей, которые у меня появились после чтения этих споров.

На самом поверхностном уровне и объективация, и сексуализация, которые и без того десятилетия сопровождают женщин в спорте, тут очевидны. Все контрпримеры выглядят очень слабо. Да, ESPN может выложить обложку с голой Сереной Уильямс или Рондой Роузи, но обнажение – это не обязательно сексуализация, и у ESPN именно этот случай – взгляд камеры явно наслаждается красотой атлетически выстроенного тела, но позы и антураж никак не намекают, что это сексуальный объект.

Или, скажем, многие приводят в пример провокационные фотографии Сабрины Карпентер – и тоже стреляют в молоко. О Сабрине, конечно, ведутся споры и среди феминисток, но в целом понятно, что её перформансы – постироничное художественное высказывание, которое и предполагается истолковывать диаметрально противоположными способами. А это далеко не то же самое, что незамысловатая реклама ставок с довольно очевидной (мужской) аудиторией.

При этом есть ощущение, что на общем фоне сексуализации в медиа (медиа в широком смысле; в голливудских фильмах секса, как известно, стало меньше, но странно мерить температуру по устаревающему Голливуду, когда настоящими символами эпохи стали Инстаграм и Онлифанс, и секс как продавал, так и продолжает продавать) случай Суини слишком мелкий и обыденный, чтобы уделять ему такое внимание. Плюс обсуждение проблематичности ролика зачастую выливается в обсуждение внешности конкретной женщины (и это, к сожалению, происходит едва ли не при каждом массовом обсуждении женщины, вне зависимости от сторон, – что с Виленской, что с Гретой Тунберг), которое уж точно не приносит пользы феминизму.

Но в то же время ещё более очевидно, что такая реклама с участием одной из главных мировых кинозвёзд – очередной символ правого поворота, нарастающей фашизации общества, стремления многих людей, преимущественно мужчин, к прошлому с его чёткими гендерными ролями и повсеместным мэйлгейзом. И если даже сам по себе ролик и правда не имеет особого значения, то откат, который он символизирует, пугает совершенно оправданно.

Словом, это just another brick in the wall

Длиннофокусный объектив тут создателям в помощь: в уютно горящих окнах двигаются люди, игнорирующие банальность окружающего их зла. Да что там, они сами субъекты этого зла, поскольку продолжают жарить шакшуку, играть с детьми, кормить котов.
<…>
Но авторам отчаянно не хватает эмоционального накала, и они вынуждены прибегать к слишком спекулятивным обобщениям, вопиющим, что виноваты все и эти все — евреи. Совершенно непонятно (вернее, как раз очевидно) зачем связывать красной нитью Биби Нетаньяху и все население Израиля, часть которого премьер-министра не поддерживает, ради выводов цивилизационного масштаба: Израиль в нынешнем виде — государство-террорист, за террор которого отвечает каждый военнообязанный, а это почти каждый гражданин. Путем несложных арифметических вычислений нам, кажется, намекают, как следует поступить с Израилем.

Пронченко о фильме «NAZA», получившем приз жюри в Венеции
 
Забавно, конечно, какие дешёвые подмены понятий использует Зинаида, чтобы подбодрить своего поникшего от последних культурных новостей произраильского читателя.
 
Например, в фильме показывают израильтян, игнорирующих геноцид у себя под окнами, и для Пронченко этот образ – не просто олицетворение «банальности зла», а прямо-таки представление «субъектов зла». Авторы фильма, видимо, каждого лично обвиняют в геноциде просто за то, что он жарит шакшуку.
 
Или, скажем, речь идёт о гражданах Израиля (и даже скорее об Израиле как государстве), но она говорит – «винят евреев». Ну, понятно, с какими ассоциациями.
 
Или совсем уж детское: она пишет, что, видимо, по мнению авторов «NAZA», «Израиль в нынешнем виде — государство-террорист», а спустя пару строк приписывает им желание уничтожить Израиль (уже без всякого «нынешнего вида»).
 
Но зато мне нравится, что Зинаида (всё-таки неглупый человек), в отличие от фейсбучных комментаторов, очень вяло форсит идею, что авторы «NAZA» что-то подтасовали. Мол, нет других доказательств, кроме анонимных интервью, но в целом и хер с ними, с геноцидом и так всё понятно.
 
Правда, даже с этим пониманием она находит в себе достаточно либеральной цеховой солидарности, чтобы концентрировать свою критику не на геноциде (который, повторю, она косвенно чуть ли не признаёт), а на его оппонентах – мол, вы мажете Израиль одной краской, хотя с Нетаньяху согласны не все (что само по себе обманчивый аргумент, многие «не согласны» с Нетаньяху в том смысле, что считают его версию геноцида слишком неэффективной), плюс дай вам волю – вы и сами новый Холокост устроите.
 
Словом, всё как в том меме из «Сообщества»: геноцид я ещё могу простить, но неточные, на мой взгляд, акценты в фильме – вот где я провожу черту