Все знают шекспировское «весь мир — театр, а люди в нём актёры». Но эту метафору впервые употребил не Шекспир, не Плотин со стоиками и даже не Платон. Самый ранний и самый лаконичный пример концепции theatrum mundi мы находим у Демокрита из Абдер (V век до н.э.):
Ὁ κόσμος σκηνή, ὁ βίος πάροδος· ἦλθες, εἶδες, ἀπῆλθες.
«Мир — сцена, жизнь — проход: ты пришёл, увидел, ушёл» (DK 68 B 115).
Напомним, что сцена/скена у греков — это не открытая площадка для выступления, а изначально шатёр с актёрским инвентарём. Ко времени Демокрита, гостившего неузнанным в перикловых Афинах и слушавшего там разных знаменитостей, театральная скена ещё не приобрела монументальных форм и, скорее всего, оставалась лёгкой постройкой. Её внешняя сторона, обращённая к зрительскому пространству, одновременно выполняла и функцию декораций: на ней живописцы наносили элементы природного или городского пейзажа, на фоне которого разворачивалось действие.
Для Демокрита эти театральные ухищрения стали средством выстроить космологические и этические соответствия между большим миром и жизнью человека. Скена — это наш космос, то есть нечто упорядоченное и потому, как кажется, нечто устойчивое и постоянное. А жизнь его насельников — парод, краткий проход хора вдоль скены, то есть всего лишь мимолётный эпизод между рождением и смертью. Каждый исполняет свою партию и уходит туда, откуда пришёл.
Есть ещё одна интересная деталь, проливающая свет на театральную метафору Демокрита. Витрувий сообщает, что афинский художник Агафарх, современник Эсхила, написал трактат о приемах сценической живописи и перспективе. Именно под влиянием этого текста Анаксагор и Демокрит якобы стали разрабатывать свои построения о перспективе. Но можно предположить, что дискурс о «реальном и феноменальном», кажущемся и подлинном занимал их гораздо больше. У Анаксагора это вылилось в теорию, что всё воспринимаемое чувствами есть видимый образ невидимого. А у Демокрита — что всё видимое есть «сущее по установлению» (νόμῳ), а сущее «по истине» (ἐτεῇ) — невидимые атомы и пустота.
Театральной метафорой Демокрит даёт понять, что рождение и смерть человека, да и появление любой вещи — это всегда соединение и разделение атомов. Небытия нет, меняется лишь конфигурация материи. Жизнь на этом фоне предстаёт у него эфемерным узором — причём не только жизнь человека, но и жизнь космоса, лишь кажущегося более устойчивым. Ведь и скену можно перекрасить или разобрать, построить что-то новое: и вот на фоне новой декорации разворачиваются новые события. Так и мир, по Демокриту, отжив свой век, распадается на атомы, из которых снова и снова будут возникать новые миры и вещи. Нет ничего, кроме вечных атомов, складывающихся по собственному почину в новые и невечные комбинации.
Единственное, что выявляет зависимость преходящего от вечного, видимого от подлинного, — наблюдение, видение ума — θέα. Расплата же за видение истины — осознание мимолётности и иллюзорности жизни: и мира, и хора, и зрителей.