Дребезжащие вокруг аппараты, даже учитывая опыт работы и адаптацию к громким звукам, давили на голову словно пресс, трубы, складывающиеся в вытяжку, тряслись с каждым вдохом предприятия, а металл окружал и был буквально везде, даже во рту преследовал металлический привкус, настолько отчётливый, что казалось, язык протыкают ножом постепенно, чтобы хозяин того не заметил. Грубые и одинаковые голоса работников разъедали уши как кислота, а небо заслонил плиточный сероватый потолок, который будто бы тоже подрагивал исправно, будто стены под ним готовы были рухнуть в любой момент, и Людвиг бы тоже рухнул под такой огромной тяжестью, рухнул бы и вместе со стенами без какого-либо внешнего давления. Лампы жгли глаза, заставляя их слезиться, время от времени в них появлялись чёрные точки, которые переодически заслоняли всё уже невидимое пространство - тогда Людвиг совсем не понимал, что происходит и где он стоит, ведь в любой точке этого всепоглощающего здания звук был один и тот же, как будто он крот, совершенно слепой, ползущий, ориентируясь на звук, к неприятелю, что вторгся в его лабиринт, но этот самый звук был лишь в голове крота, так что был повсюду один и тот же. Спёртый воздух сжимал его мозг так, что по ощущениям его можно было тотчас свернуть в длинную трубочку без единого сопротивления, будто он уже распутался ещё в черепе, потому тем более не мог соображать хоть что-то.

Так, слеп и беден на размышления, Людвиг ощущал себя после вхождения(перед чем он успел переодеться в форму) в здание. Через какое-то время, рано или поздно, господин Ланг вдруг понимал, что он и где он, после чего сразу же принимался за работу. Сев за нужный станок, где следовало лишь вовремя соединять одну деталь с другой на движущемся подобии ковра, рабочий стал старательно выполнять всё, что от него требуется, однако длилось то недолго.

Ещё одна.. ещё одна.. Постепенно Людвиг ощущал, как перед ним все плывёт: образуется спираль, засасывающая его к себе в днище, запутанная и непонятная, не пойми откуда взявшаяся, она сопровождалась витающими в тяжести воздуха вопросами, заставляющими руки дрожать, а голову стоять неустойчиво, как шар на идеально острой горе, который непредсказуем в своём направлении, но однозначен в том, что куда-то точно покатится, однако когда именно - тоже неясно. Учащённое дыхание на вдохе превращалось в сплошной и длительный поток, настолько длительный, что на вдох времени почти не хватало, тело, по инерции интенсивно пытающееся успокоится, уже не поддавалось контролю, а мышцы не ощущались, тем более возможность их сокращения, только жалкие попытки прослеживались вновь и вновь, но где-то там, далеко от места, где был сейчас Людвиг.

Животный страх принялся сокращать кишки его, а гортань за секунду высохла и была пуста и горяча, как пустыня Сахара, а по ней караваном, будто верблюды, ползли мурашки. Когда вдыхал, Людвиг упирался себе же в нос, будто воздух не хотел проходить дальше из-за тяжести воздуха внутри носовой полости, но и он не хотел опадать вниз и освобождать немного места новому. Углекислый газ закопошился где-то внутри и осел там же, как гадюка в кустах, ожидая, когда жертва наконец сама издохнет от её яда. В ушах, подобно каравану мурашек, образовался писк, более похожий на звон, но все ещё писк, словно кто-то умирает и это его предсмертная записка миру, от мысли, что умирает не кто-то, а он сам, наиболее естественный, неосознанный страх нагнетал ещё сильнее.