«О, Людвиг, - восторженно затрепетала старая женщина, стоящая на скрипящем деревянном полу и одетая в платье-трепьё, что во многих местах было безнадёжно порвано, а в других - поношено до той степени, когда розовая ткань уже становится желтовато-зеленой и невероятно бледнеет - ты как с обложки рекламы! Как работа?». Не дожидаясь ответа(впрочем, Людвиг к такому уже привык, потому и рта не разинул), та мигом схватила Ланга за плечи, что оказывались чуть шире таза, и повела настойчиво посетителя на кухню, где по тарелкам небрежно разлиты были щи. Во многих пространствах совсем треснутый, деревянный стол тут же начинал качаться при облокачивании на него, потому сын старушки догадался отодвинуть локти назад, положив на стол свои ладони, тихо и аккуратно, как кошка. «Ну, теперь ты выглядишь как настоящий мужчина.» Громко заявила мать его, поставив с грохотом свой громадный локоть аж на середину стола, от чего тот покачнулся и едва ли не упал, но продолжал стоять, как Пизанская башня. Она продолжала:«Кисти твои кричат о долгой и честной работе, сразу видно - хорошо постарался. Чего ты такой изнеможённый? Ешь». Старушка поставила щи пред неловко сидящим Людвигом, а те слегка перелились от вложенной силы, разлились на стол и капали теперь на него, как моросящий дождь.

На «погодное явление» пострадавший не обратил ни крупицы драгоценного своего внимания: тот уверен был в том, что маменька-то его проверяет. Говорит одно: что признает Людвига тем, коим растила, а делает иное: проверяет, ни собьёт ли его с пути внимательности китайская капающая пытка. Между тем, совсем скоро обращать на то внимания было бы совсем тяжело. Разговор с тем же поколением увлекает как ничто другое: неподдельно счастливым тоном мать и сын чего только не успели обсудить: телевизионные передачи не угодили своей чрезмерно откровенной рекламой лечения рака, какой-то несчастный мужчина в журнале оказался вдруг не мужчиной, а посмешищем, ведь надел красные брюки, а девушка с улицы в миг проявилась дамой лёгкого поведения за присутствие в платье её декольте.

Словом, разговор был «что вижу, то незамедлительно говорю, как и то, что предполагаю». Предположение любое для участников таких диалогов являлось неоспоримой правдой, к которой можно было только что-то добавлять, но ни в коем случае не отрицать. Чаще встречались однообразно содержательные дискуссии, в которых следовало сказать - хороший предмет или плохой. «Хороший город - Париж» - начинал неторопливо Людвиг. Продолжала мать его: «Да, город сам по себе хороший, но люди в нём какие-то заковыристые, плохие. Я их не понимаю». «Да, слышал, ценятся там бронзовые булки вместо съедобных! Сувенирные лавки - сплошной обман!» - возмущался тот, кинув сердитый взгляд в сторону. «Именно, а Эйфелевую башню они не строили. Она произошла из обломков и песчинок, которые ветер переносил в определённые места, потому башня до сих пор строится ввысь как будто».. «Точно-точно.» - соглашался Ланг, подтверждая своё одобрение размашистым кивком. Он был уверен в правоте своей матери, как и в своей собственной.

Так, за каких-то несколько минут оживлённого диалога, плохими становились самые разные вещи по любым выдуманным причинам. Впрочем, были и хорошие, которые даже в конце бесед таких оставались названы хорошими, но обычно такие слова и были концом обсуждения.

Словом, в Париже никто из них никогда не бывал, а картинку его с Эйфелевой башней видел каждый по телевизору единожды. Что ж с них взять? Никто из них и не задумался, что бронзовые булки - сувенир, потому им должно быть из такого материала. Однако, зато для таких разговоров ни большого количества информации, ни какой-либо готовности не требуется. Достаточно пары любых вещей, услышанных о том или ином объекте отовсюду. Здесь суждения строятся на предположениях, а выводы - на лженаблюдениях.

Хотя, раз все довольны, разве то плохо? Нет, разумеется, нет. Однако нефункционально и очень пусто, потому подобным «традициям» суждено даже заведомо потонуть в тёмных поглощающих водах естественного отбора, как это бывает в природе.