Ох, нет! На кой он брошен этому на растерзание, отчего стался забыт отныне?! Почему он? Он - последний в этом глупом мирке, кто заслуживает такой участи.

Сон кончился: в нем Людвиг захлебнулся горечью собственных слез, наполненных обидой, распространяющейся повсюду, как чума или сибирская язва. Поднявшись, заметил тот, что не прошла горечь, что он ныне похож более на вот-вот уничтоженное огнём мясо, чем на человека. Все те подобные тараканам существа будто бы никуда не исчезли, а залезли глубоко под плотный череп и расползлись кишащим комком кто в какую часть, пожирая мозг, потягивая эластичную ткань, как сыр. Впрочем, спокойно завтракать им бы помешали «погодные условия»: верхняя часть туловища несчастного тряслась как заведённый мотор.

Сегодня день встречи его с матерью, для которого он любезно пропустил святое - рабочий день, однако та сообщила с присущей ей настойчивостью, что ещё день ждать не станет.

Как и было известно читателю, за данное ему наименование Людвиг на мать нисколько не сердился, даже напротив того - соглашался во всем с её этим мнением насчёт него, думая, что так эта лодка и плывёт, как её назвали, как любой другой фаталист, правда, скорее боящийся понять, как изменить жизнь и что её вообще можно было изменить, чем пребывающий в полной уверенности своей обдуманной позиции, как неопределившийся политик.

Его Мать и Людвига Ланга скрепляли некие узы, сложившиеся из колючих ветвей, подобно венку Иисуса. «Венок» этот был покрыт жгучей смолой, обжёгшей руки до такой степени, что Людвигом не ощущалось более ни искры, хотя те тысячами струились по всей обколотой поверхности. Это составляло из себя скорее цепи, чем верёвочную привязанность. Позвякивая, те были важны только тем, что направляли безвольное создание в желанные места(конечно, не этим безвольным созданием).


В лесных обнажённых потёмках ребёнок готов слепо подчиниться кому угодно, кто пообещает выбраться из неизвестности. Однако о том, что неизвестность была в разы лучше, однозначно сказать нельзя, ибо существование в подчинении теми цепями одновременно худшее и лучшее на свете для Людвига.

Как только вырос тот до мира внешнего, с благоговением заметив знакомые попытки подчинения чему-то уже знакомому и согласованному ранее, стандартам уже выполненным, растворился в спокойствии. Несчастный был убеждён, что цепи его не покинут никогда и на сём был прав, только ржавое и с этих пор уже не гибкое принято менять.

Покорёженные руки, стараясь ничего не уронить, не потерять мимоходом, несли огромный шуршащий пакет, что растягивался все больше с каждым шагом. Ладонь жгло и резало натянутым материалом, как линией горизонта, но не Людвигу! Обеспокоенный ощущаемой болью, тот двигался посреди повсюду серой улицы и не подавал виду, тем самым делая ещё хуже. Это не ему больно, а нервным окончаниям. Рабочие руки должны быть подобны стали, но, видимо, только в его бурых серо-красных кистях ещё остались нервные рецепторы, которые тот желал сейчас удалить больше всего. Просмотрите его на тепловизоре - он будет холоден, как айсберг, посмотрите в его трудовую книжку и будете впечатлены человеческими способностями до упора никуда не передвигаться с рабочего места. Он - все ещё пример прекрасного рабочего, даже если уже менее важен или нужен, впрочем, с чего это? Сегодня наконец-то в нем заметят это, и будет Людвиг вознаграждён за упорство.

Будто переродившийся, ржавый феникс, расправив свои крылья, поспешил ещё больше в назначенное место, боль в руках его больше не беспокоила, как и сбившаяся в десятый раз с хоть какого-нибудь ритма дыхательная клетка. Ланга в целом более ничего не беспокоило, ибо алкал к воззрению, к признанию своих заслуг, вероятно, но сильно стараясь.

Лифт тянулся долго. В заключении железных дверей, пусть и кратковременно, но чувствуется прекращение существования на яву, начинается как бы осознание уже прожитого, краткосрочная смерть.